Оставив растерянного Доменико посреди площади Мучеников, Клим неспешным шагом шествовал по тротуару, всматриваясь в проезжающие экипажи. Но все коляски были полны пассажиров. Он остановился на перекрёстке и щёлкнул крышкой «англичанина»: карманный «Qte Сальтеръ» показывал три пополудни. «Делегат Червелло, должно быть, уже извёлся в ожидании нашего разговора», — предположил он.
В этот момент прямо перед ним, повинуясь натянутым вожжам, возник свободный фиакр. Пожилой кучер дружелюбно улыбнулся из-под выцветшей шляпы и сделал призывный жест рукой:
— Signore, andiamo?[61]
— В квестуру, на Виа Медина, — проговорил Клим по-французски, садясь на сиденье и подкрепляя слова звонкой монетой.
Экипаж обогнул площадь Мучеников с возвышавшимся в её центре монументом, у подножия которого застыли четыре грозных каменных льва, символизирующих непокорный дух Неаполя. Он миновал изящные колоннады старинного палаццо Калабритто и устремился по оживлённым улицам, где барочные фасады церквей перемежались с пёстрыми вывесками модных лавок.
Мысли Ардашева, однако, были далеки от созерцания неаполитанских красот. Он снова и снова оценивал события последних дней. После обнаружения копии «Распятия Пацци» тайна убийства конте Монтесано уже не казалась такой загадочной. И судьба русского фабриканта Чаплыгина теперь не казалась безнадёжной.
Дорога вела мимо площади Плебисцита и розово-серой громады Королевского дворца.
Вскоре фиакр подкатил к знакомому, похожему на цитадель, зданию префектуры. Клим расплатился и вошёл внутрь.
В прохладном вестибюле полицейского управления на удивление было тихо, и за высокой конторкой скучал всё тот же немолодой дежурный в потёртом мундире, лениво листавший какой-то журнал. При появлении Ардашева он неохотно поднялся.
— Мне необходимо встретиться с господином делегатом Чезаре Червелло, — проговорил Клим по-французски. — Он предупреждён о моём визите.
Без лишних слов полицейский предложил следовать за ним. Пройдя по коридору, он впустил визитёра в кабинет, а сам бесшумно удалился.
Червелло сидел за столом. Он открыл небольшую круглую коробочку, неторопливо отправил в рот мятный леденец и холодно произнёс:
— Что ж, вы наконец явились. И это радует.
— Я привык уважать чужое время, синьор делегат.
— Садитесь, — Червелло указал на стул, и Клим устроился напротив.
— И всё-таки, как вам удалось так одурачить вдову? Парижанина из себя изобразили! Вам не стыдно? — покачал головой полицейский.
— Совестно должно быть тому, кто держит в застенках невиновного иностранца.
Сыщик вскочил и нервно зашагал по комнате.
— Так уж и чист? А таблетница? А ссора? А огромный рост этого русского медведя? Только такой бугай и мог проткнуть грудину старика кинжалом насквозь. Да не просто всадить, а пробить навылет так, что остриё вонзилось в спинку кресла. Так что не надо меня убеждать в непричастности этого вашего… как его… signor Cia-pli-ghin. — Червелло опёрся на подоконник и, скрестив руки, осведомился с ухмылкой: — Слыхивал я, что безутешная Аурелия влюблена в вас? Хороша чертовка, не правда ли?
— Синьор делегат, в моих кругах не принято обсуждать как достоинства, так и недостатки женщин. У нас на родине это считается моветоном. Если угодно, можем побеседовать о беговых лошадях. Например, в чём преимущества арабского скакуна над тяжеловозом?
— И в чём же? — хмыкнул итальянец.
— Видите ли, чистокровный конь берёт лёгкостью, быстротой и грацией, в то время как ломовая лошадь уповает лишь на грубую массу. Точно так же и в расследовании: вы заворожены силой господина Чаплыгина, но совершенно теряете из виду другой момент: чтобы загнать клинок по самую рукоять, вовсе не нужна мощь великана — достаточно знать законы физики и анатомию. Навалиться на эфес весом собственного тела способен даже хрупкий человек, если удар нанесён расчётливо и под правильным углом.
— По-вашему, его зарезала графиня?
— Всякое возможно. Причём совсем не обязательно самому хвататься за оружие, достаточно вложить его в ладонь другого человека.
Ардашев скользнул взором по столешнице и обратил внимание на лист, отпечатанный на машинке. Хозяин кабинета, заметив это, пояснил:
— Мы получили заключение ювелирной экспертизы по кресту, обнаруженному за гобеленом. Наш специалист, синьор Альберти, весьма подробно всё изложил. Насколько я осведомлён, вы не владеете итальянским?
— Был бы вам очень признателен, если бы вы…
— Хорошо. — Полицейский кивнул, не дав Ардашеву закончить фразу. — Я помогу вам.
— Благодарю.
— Так, — пожёвывая губы, начал Червелло, бегая глазами по строчкам, набранным фиолетовой лентой. Он откашлялся и стал читать, то и дело прерывая чтение собственными комментариями: — «Настоящим подтверждаю…» — провещал сыщик, важно приподняв палец, — «…что представленный на экспертизу золотой наперсный крест с четырьмя алыми самоцветами является высококачественной новейшей имитацией старинного изделия пятнадцатого века». Наш Альберти пишет витиевато, но суть, как видите, прискорбна — фальшивка! Однако послушайте, до чего тонкое исполнение. Изготовитель прибег к весьма хитрым приёмам. Во-первых, основа. Вместо драгоценного металла этот мошенник взял свинцово-оловянный сплав. Альберти отмечает, что материал этот тяжёлый — по весу обман не почуешь, — и легко плавится — это позволило жулику с филигранной точностью воспроизвести всю антикварную чеканку оригинала. — Червелло перевернул страницу и продолжил: — Во-вторых, покрытие. На эту дешёвую свинцовую подложку нанесли тончайший драгоценный слой методом… как это по-французски… dorure galvanique — гальванического золочения. Специалист клянётся, что внешне поверхность абсолютно неотличима от цельнолитого золота высокой пробы. Ну и, наконец, камни! Вместо бесценных исторических рубинов в оправу вставлены гранёные гранаты-альмандины. Альберти даже рассыпался в комплиментах: сообщает, что это идеальная замена. Гранат — натуральный минерал, твёрдый, он не тускнеет, как простое стекло, и даёт глубокий, благородный красный отсвет. С первого взгляда и не заподозришь. Синьор Альберти резюмирует: это произведение высочайшего класса, выполненное профессионалом, имевшим доступ к современному гальваническому оборудованию и качественному сырью.
Хозяин кабинета опустился в кресло и посмотрел на Ардашева.
— Весьма исчерпывающе, господин делегат. Мои поздравления синьору Альберти. Он подтвердил то, о чём я упоминал вам вчера.
— Да, подтвердил. И это не освобождает вашего купца от ответственности! Напротив! Это значительно сужает круг подозреваемых. Подобную подделку не сумел бы заказать тёмный лаццароне или портовый грузчик. Это работа мастера. Ювелира, художника, реставратора, антиквара. Кого-то, кто знает толк в искусстве и материалах. Кого-то вроде синьора Вьери или… синьора Ринальди. И ваш Чаплыгин вполне мог обратиться к искусному умельцу в России! Это же очевидно!
— Это говорит нам лишь о том, что у преступника были средства и ум нанять хорошего ремесленника, — спокойно парировал Ардашев, доставая сигарету, но, вспомнив, что полицейский не курит, убрал портсигар обратно. — Вы вцепились в моего соотечественника только потому, что он иностранец, и его проще всего сделать козлом отпущения перед лицом прессы и вашего начальства в Риме.
Червелло вспыхнул, его лицо пошло бурыми пятнами.
— Как вы смеете!..
— Я смею отстаивать правду, потому что от неё зависит жизнь человека, — перебил его Ардашев. — Давайте снимем маски. Вы хотите раскрыть убийство? Или вы хотите просто закрыть дело? Если второе — то вольны и дальше держать Чаплыгина в тюрьме и ждать, пока его слабое сердце не остановится. Но если первое… Если вы действительно хотите узнать, кто вонзил баллок в грудь графа Монтесано, то потрудитесь выслушать меня.
Червелло тяжело задышал, глядя исподлобья. Затем он откинулся на спинку кресла и сказал:
— Ладно. Излагайте. Но если я услышу лишь дипломатическую казуистику — наш диалог окончен.
— Начнём с того, что вы называете очевидным. Вы утверждаете, что у Чаплыгина был мотив. Он хотел купить «Распятие Пацци», они не сошлись в цене, произошли ссора, убийство и кража. Так?
— Так, — буркнул Червелло.
— А теперь подумайте: Чаплыгин — миллионер. Его состояние позволяет ему приобрести половину Неаполя. Зачем человеку с таким капиталом лишать жизни старика ради куска золота, пусть и исторического? Чтобы похитить его? Но похищенную вещь нельзя выставить в коллекции, нельзя подарить Эрмитажу — а ведь именно об этом мечтал Платон Ерофеевич. Она становится не только бесполезным, но и опасным предметом. И главное: Чаплыгину нужен был живой граф и настоящий крест. Если его сиятельство умирает, сделка расторгается, а реликвия переходит к наследникам или кредиторам. А вот у них заполучить распятие гораздо сложнее. Зачем устранять продавца, если с ним уже всё оговорено по телеграфу?
Червелло нахмурился. Логика русского чиновника была до обидного проста и убедительна.
— Но таблетница… — тихо возразил он.
— Обычная случайность, использованная убийцей, — отрезал Клим. — А теперь давайте посмотрим на тех, у кого действительно были причины подменить «Распятие Пацци» на фальшивку и желать графу смерти. С вашего позволения, я не буду разделять расправу и похищение, поскольку оба деяния уголовно наказуемы. — Ардашев загнул мизинец на руке.
— Первая подозреваемая — контесса Аурелия Монтесано. Молодая, ослепительная женщина, запертая в золотой клетке скупым и деспотичным супругом, который относился к ней как к очередной картине Караваджо. Как выяснилось, у Винченцо Монтесано имелись приличные суммы на счетах швейцарских банков. Со смертью мужа вдова получает всё: свободу, колоссальное состояние и возможность без помех воссоединиться со своим любовником Ринальди. Мотив — страсть и корысть.
Червелло нервно сглотнул.
— Второй кандидат в преступники — Марко Ринальди, — Клим загнул безымянный палец. — Антиквар, знаток оружия, любовник вдовы. Именно он подарил графу пару тех самых баллоков, один из которых стал орудием смерти. Ринальди — хладнокровный и расчётливый делец. Он полностью подчинил себе Аурелию. Он знал о планах его сиятельства устроить аукцион. Кончина Монтесано открывала перед ним невероятные перспективы: прибрать к рукам безутешную контессу и её миллионы. Более того, только что в «Кафе Беллини» он практически признался мне, что намеревался шантажировать её тайнами, кои она ему и поведала. Мотив — всё та же корысть.
— Ринальди? Ах, мерзавец!.. — пробормотал делегат, быстро записывая что-то в блокнот.
— Третий — Алессандро Вьери, — продолжал Ардашев, загибая следующий палец.
Бедный художник и реставратор, обладающий необходимой подготовкой в области искусства, вполне мог заказать изготовление креста. Граф Монтесано обращался с ним высокомерно, как с дешёвой прислугой, и платил гроши. Разве не способен был уязвлённый творец решиться на кражу оригинала, заменив его безупречной фальшивкой, чтобы отомстить спесивому аристократу и разбогатеть? А если допустить, что между ними произошла ссора на почве денег, то почему бы не представить, что именно он сжимал острый кинжал? Мотив — возмездие за оскорблённое самолюбие и жажда наживы.
Червелло задумчиво побарабанил по столу. Доводы петербургского гостя звучали пугающе убедительно.
— Хм… — выдавил он. — Это лишь ваши предположения, господин Ардашев.
— Безусловно. Но согласитесь, эти гипотезы более правдоподобны, чем версия об обезумевшем русском богаче, решившемся на смертоубийство. Поразмыслите над этим, синьор делегат.
— А ещё кто? — вопросил сыщик.
— Четвёртый — Доменико Вити, — Клим загнул указательный палец. — Секретарь. Незаконнорождённый сын графа от покойной служанки Кончетты. Мальчик, выросший в сыром подвале этого палаццо, терпевший побои и унижения от собственного отца, обращавшегося с ним хуже, чем с лакеем. Доменико получил образование, но был вынужден работать приказчиком в лавке отца, наблюдая, как тот транжирит средства на молодую жену и новые безделушки. Его мать умерла от чахотки, потому что его сиятельство пожалел денег на доктора. Мотив — ненависть, копившаяся десятилетиями, и месть за поруганную юность покойной матери и свою сломанную жизнь.
Ардашев замолчал, давая собеседнику осознать масштаб трагедии, скрывавшейся за пышным фасадом особняка Монтесано.
— Но это ещё не всё, — произнёс Клим, вновь вынув портсигар. — Остаются два игрока. И их фигуры куда монументальнее.
Червелло поднял голову, его глаза лихорадочно блестели.
— Кто же они?
— Пятый — Козимо Фьораванти. Крупнейший ростовщик Неаполя. За его спиной маячит каморра. Вы, без сомнения, знакомы с ним. Монтесано задолжал ему пятьдесят тысяч лир — немалые деньги. Фьораванти ждал аукциона, но незадолго до кончины графа его терпение лопнуло. Он угрожал Монтесано. Со смертью заёмщика толстосум становится главным кредитором и забирает всю коллекцию за бесценок, включая вдову, на которую он уже давно имел виды. Мотив — всё та же корысть.
— Фьораванти… — Червелло покачал головой. — С ним рискованно иметь дело. У него связи на самом верху.
— Опасность — не повод игнорировать закон, господин делегат…
— Вам легко говорить. Вы тут ненадолго.
Клим не стал спорить и продолжил:
— И, наконец, шестой — дон Сальваторе, прозванный Сфинксом.
При упоминании этого имени Червелло вскочил, сбив перо, лежащее на подставке у стеклянной чернильницы.
— Сфинкс? — прошептал он, озираясь на дверь, словно стены кабинета могли его услышать. — Вы с ума сошли! Откуда вам известно это имя?
— От Доменико Вити. К тому же я общался с этим почтенным господином.
— Вы… вы встречались со Сфинксом? — Червелло опустился обратно в кресло. — Как вам это удалось? Он не принимает незнакомцев.
— Для меня нет невозможного, если жизнь российского подданного в опасности, — сухо ответил Клим. — Так вот, от Доменико Вити и самого дона Сальваторе я разузнал весьма интересные подробности. У Сфинкса с графом была совместная… концессия. Они тайно раскапывали древнюю римскую виллу у подошвы Везувия. Именовали её «Наши Помпеи». Находки — фрески, мозаики, статуи — Сфинкс сбывал через свои каналы в Америку и Англию. Но аристократ решил обмануть каморру. Последний трофей, уникальный мраморный бюст Антиноя, он попытался скрытно продать английскому лорду, рассчитывая получить двойную цену. Но дон Сальваторе выяснил это. Он вызвал Монтесано на разговор. Тот вернул скульптуру и выплатил штраф, но каморра, как вам ведомо, не прощает жульничества. Соответственно, у Сфинкса был самый веский, самый страшный мотив — закон Общества Чести. Синьор нарушил слово. Таких они приговаривают к смерти.
Червелло молчал. Он смотрел на Ардашева с какой-то детской растерянностью, словно перед ним сидел не человек, а сам дьявол, знающий все грехи этого старого города.
— Как видите, господин делегат, у нас шесть кандидатов в преступники. И желание Чаплыгина купить крест за заранее согласованную сумму — ничто по сравнению с возможными мотивами любого из этой компании как для кражи распятия, так и для убийства графа.
— Но… — Червелло погрозил пальцем, — у нас нет улик против них! Всё, что вы говорите, — лишь теории! Красивые теории! Судья даже слушать не станет!
— Вы хотите факты? — Ардашев вытащил клочок дешёвой бумаги со зловещим рисунком «Чёрной руки» и положил его на стол. — Вот вам первый факт. Несколько дней назад в окно моего номера в «Бристоле» швырнули булыжник с этим посланием. «Vattene o muori!» — «Уезжай или умрёшь». И подпись — Mano Nera. Кто-то очень желал, чтобы я струсил и покинул город. Но дон Сальваторе, когда я показал ему эту угрозу, рассмеялся. Он заметил, что это дешёвый балаган, рассчитанный на глупых иностранцев. Каморра давно не посылает подобных предупреждений. Тот, кто это сделал, использовал дорогую художественную краску — жжёную кость. — Червелло быстро взглянул на листок, но промолчал. — Второй факт, — Ардашев положил на стол патрон. — Вчера в полдень в Галерее Умберто I в меня стреляли. Нападавший целился из карманного бельгийского револьвера. Расстояние — сорок шагов. Любой оружейник скажет вам, что из такого пугача на подобной дистанции невозможно убить. Тут два варианта: либо злоумышленник оказался никудышным мазилой, либо это была инсценировка, попытка устрашить меня или… навести на другого, невиновного в нападении, человека.
— Почему вы так решили?
— Потому что, убегая, этот тип якобы случайно обронил вот это, — на стол со звоном лёг новенький мастихин. — Инструмент живописца. Кто-то очень настойчиво направлял меня к Алессандро Вьери. Сначала дорогая краска на записке, потом эта штука… Тот, кто разыгрывает эту партию, господин Червелло, считает себя великим режиссёром. Но он допустил ошибку. Мастихин абсолютно чист. Художник не носит в сюртуке свои принадлежности — так же, как и повар не кладёт в карман кухонный нож или лопатку для торта. Но возникает резонный вопрос: мог ли это быть сам Вьери, придумавший таким остроумным путём отвести от себя подозрение? И я отвечу — да.
Делегат сидел неподвижно, уставившись на предъявленные ему предметы, и грустил: обвинение против русского купца трещало по швам. Затем он прокашлялся и осведомился:
— Откуда у вас целый патрон? Ведь он должен был находиться в барабане револьвера?
— Преступник пытался перезарядить оружие и ненароком его потерял.
— Тогда он скорее неудачливый стрелок, чем актёр, решивший вас напугать.
— Первое не исключает второго.
Червелло вынул из коробочки очередной леденец и положил его в рот. Затем, глядя задумчиво в окно, спросил:
— По-вашему, похититель креста и убийца Монтесано — разные люди?
— Безусловно.
— А что, если во время подмены креста в кабинет вошёл граф и между ним и вором завязалась борьба, во время которой Монтесано и получил удар кинжалом?
— Это невозможно.
— Почему?
— Потому что тогда преступник унёс бы с собой оба распятия. Ему незачем было оставлять копию за гобеленом в Большой зале. Да и мошенник, осуществивший похищение реликвии, и душегуб, лишивший жизни Монтесано, — разные по своему психическому складу личности.
— Так-так-так, — пробарабанил пальцами по столу полицейский, подняв глаза на дипломата. — И что же вы предлагаете?
— Пора заканчивать это затянувшееся представление. Я укажу не только на вора, но и на убийцу графа.
— И что же вам для этого нужно?
— Надобно собрать вместе всех семерых подозреваемых.
— Когда?
— Завтра в полдень.
— Здесь? В квестуре?
— Нет, в палаццо Монтесано, в той самой Большой зале, где вчера обнаружили подделку.
Червелло вскинул голову.
— Вы с ума сошли! Собрать вместе? Фьораванти, Ринальди… Да они поднимут такой крик! И по какому праву я должен их туда притащить?
— На основании вновь открывшихся обстоятельств. Вы отыскали крест. Эксперт дал заключение, что он поддельный. Вам надо докопаться до истины. Это и есть официальный повод для допроса всех членов семьи покойного, а также его деловых партнёров. Они обязаны явиться. С вдовой и Доменико проблем не будет. Они там живут.
Сыщик задумался, шепча фамилии, а потом поинтересовался:
— Вы сказали семерых, но их шесть.
— А Чаплыгин разве уже не подозреваемый? Он тоже должен присутствовать. Пусть всё выглядит честно.
Червелло замялся, его пальцы опять нервно забарабанили по столу.
— Хорошо… Вдову, Ринальди, Вьери и Доменико я сумею обязать явиться. Фьораванти… ладно, найду предлог. Но Сфинкс? — делегат почти перешёл на шёпот. — Как вы себе это представляете? Я отправлю городского стражника к дону Сальваторе с повесткой? Да меня завтра выловят в заливе с камнем на шее! И королевский прокурор, поверьте, этого даже не заметит! Я не могу приказывать каморре.
— О доне Сальваторе не беспокойтесь. Он явится сам.
— С чего вы взяли?
— Я лично передам ему приглашение от вас.
— От меня?
— А от кого же ещё? Вы — власть, расследующая гибель итальянского аристократа. Игнорировать вас нельзя. Надобно только подготовить грамотное письмо.
— Что-о? — Червелло вытаращил глаза. — Отправить послание… кому? Сфинксу? Синьор Ардашев, вы в своём уме? Если в Риме проведают, что квестура поддерживает связь с главарём неаполитанской каморры, меня не просто уволят, меня сошлют надзирателем на каторжные острова!
— Никто не узнает. Его вручу я сам. Заверьте его в полной неприкосновенности на время визита в палаццо. Поверьте, это в ваших же интересах. Именно вы явите начальству не только вора, подменившего «Распятие Пацци», но и убийцу графа Монтесано. И в довершение этого представите неопровержимые доказательства вины обоих преступников. Всё будет хорошо. Приступайте, господин Червелло.
Сыщик торопливо вытер лоб и усы платком и, обмакнув перо в чернильницу, занёс его над бумагой и замер.
— И… как мне его величать? — жалобно спросил он. — Глубокоуважаемый синьор Сфинкс?
Клим едва удержался от улыбки.
— Нет, конечно. Во-первых, Сфинкс — это прозвище, и вряд ли он им подписывает счета.
— Логично, — пробормотал Червелло, вытирая каплю пота, покатившуюся по виску. Он прикусил губу и быстро заскрипел пером. — «Главному организатору преступного сообщества, проходящему по делу…» — вслух прочитал он строчки.
Рука вновь остановилась, и делегат побледнел ещё сильнее.
— Святая Мадонна, что я пишу! Это же обвинительный акт, а не вежливое обращение! Если это послание попадёт не в те руки, мой труп найдут в заливе! — Он яростно скомкал лист и швырнул под стол.
Усы чиновника окончательно потеряли строгую трапециевидную форму и растрепались. Червелло вытянул из пачки бумагу и вывел: «Милостивому государю дону Сальваторе…»
— Нет, опять не то! — простонал сыщик, хватаясь за голову. — Какой он мне «милостивый государь»? Я полицейский, он — убийца! Если я буду слишком заискивать, он почует подвох, оскорбится и скормит меня своим собакам!
Он разорвал и эту бумагу в клочья. Лицо несчастного блестело так, словно его только что окатили водой из фонтана Монтеоливето, расположенного на одноимённой площади.
— Позвольте, я продиктую, — сжалился Клим, положив ладонь на край стола. — Формулируйте просто, но с достоинством. Без титулов, но признавая его негласный статус.
Червелло занёс перо над очередным белым прямоугольником и затаил дыхание.
— Начните так: «Уважаемому дону Сальваторе», — подсказывал Ардашев. — «Квестура Неаполя имеет честь пригласить Вас…»
— Имеет честь? — Червелло аж подпрыгнул, брызнув чернилами на пропускную бумагу. — Полиция «имеет честь» приглашать каморру?
— Ничего страшного. Вежливость побеждает чаще, чем грубость. «…просить Вас принять участие в беседе касательно трагической кончины конте Монтесано. Встреча состоится завтра, в двенадцать часов дня, в палаццо Монтесано в переулке Семи Скорбей. Квестура официально гарантирует Вам и Вашим спутникам полную безопасность и неприкосновенность на время Вашего пребывания там и на пути обратно. С совершенным почтением, делегат Чезаре Червелло». Подпись, печать.
Чиновник строчил так быстро, будто за ним гнались все черти преисподней. Поставив размашистую подпись и скрепив лист гербовой печатью квестуры, он буквально отшвырнул от себя бумагу, словно это была ядовитая змея, и вновь принялся неистово тереть лоб платком.
Затем с видом человека, подписывающего собственный приговор, делегат дрожащими пальцами вложил послание в казённый конверт с тиснением. Он со вздохом поднялся, подошёл к шкафу и выудил оттуда брусок багрового сургуча. Вернувшись к столу, Червелло чиркнул спичкой, зажёг спиртовку и принялся обречённо разогревать его над пламенем.
Когда на клапан письма упала большая капля, похожая на запёкшуюся кровь, полицейский с нажимом прижал к ней металлический штамп. Затем он снова взял перо и пролепетал:
— Я не могу.
— Что? — не понял Клим.
— Указывать адрес логова преступной организации на официальном конверте квестуры. Это позор. Это выше моих сил.
— Так и не надо. Напишите просто: дону Сальваторе. Лично в руки.
— Вы правы. В Неаполе каждый нищий знает, где искать Сфинкса, — закивал Червелло и быстро вывел имя адресата.
Дипломат удовлетворённо кивнул, сунул в карман сюртука послание и произнёс:
— Ну что ж, до завтра.
— Хорошо, синьор Ардашев, — процедил Червелло сквозь зубы. — Но помните: если вы не укажете мне истинного убийцу с неопровержимыми доказательствами и не назовёте похитителя креста… Чаплыгин навсегда останется в Викарии. А вы… вы покинете Италию в течение двадцати четырёх часов. Под конвоем. Мне плевать на вашу дипломатическую неприкосновенность.
— Договорились.
Клим вежливо поклонился и направился к выходу. Потянув на себя ручку, он обернулся и добавил:
— Не забудьте привезти Чаплыгина. Без него спектакль не состоится. И тогда вам придётся держать ответ перед весьма взыскательной публикой.
За спиной Ардашева хлопнула входная дверь квестуры. Он опять достал портсигар и наконец-то закурил, обдумывая следующий шаг — встречу с доном Сальваторе.