IАрдашев вернулся в отель с единственным желанием — остаться в одиночестве. События последних двух дней, сплетясь в тугой узел, требовали немедленного и холодного анализа. Череда противоречивых гипотез, намёков и откровенной лжи создавала опасную путаницу. Спешка сейчас была равносильна поражению. Надлежало выбрать очередной шаг с точностью хирурга, ведь круг подозреваемых был невелик. И ничто не способствовало ясности мысли лучше, чем полная тишина, когда нет ни людей, ни моря, ни даже этого пронзительно-синего неаполитанского неба, постоянно притягивающего взгляд и отвлекающего от раздумий.
Приняв ванну и переодевшись в халат, Клим сел за письменный стол. Он положил перед собой чистый лист бумаги и, обмакнув перо в чернильницу, принялся выводить имена. Вскоре на бумаге выстроился короткий столбик — весь его неаполитанский мир, состоящий из шести возможных виновников смерти графа Монтесано. У каждого из них имелся совершенно сложившийся мотив для преступления.
Неудивительно, что все они в равной степени могли оказаться причастными и к краже, и к подмене «Распятия Пацци». Гипотезу же о том, что вор и убийца — одно и то же лицо, он отмёл почти сразу: она не выдерживала никакой логической проверки. Каждая строка в этом перечне вызывала вопросы и таила в себе шлейф недосказанности.
Вдруг в установившемся безмолвии номера раздался негромкий, но настойчивый стук.
— Синьор, простите, — произнёс коридорный, когда Ардашев приоткрыл дверь. — Вас спешно вызывают к телефону. Внизу, у стойки.
— Хорошо, сейчас подойду.
Ардашев быстро собрался и спустился в вестибюль. Портье почтительно указал на массивный аппарат из латуни и дерева, стоявший на конторке. Клим взял снятую трубку.
Раздался щелчок, и в ухо ворвался взволнованный, почти срывающийся голос Доменико:
— Месье Ардашефф! Слава Богу, я вас застал! Извините, что беспокою… Только что здесь был синьор Ринальди. Он в ярости! У него произошла ссора с контессой. Он настаивает на безотлагательном разговоре с вами. Утверждает, это касается его чести и… и вашей жизни. Я не знаю, может, разумнее вам не ехать к нему? Сдаётся мне, это рискованно.
— Успокойтесь, Доменико, и говорите по порядку, — ровным тоном проговорил Ардашев. — Где он назначил встречу?
— В «Кафе Беллини», что на Пьяцца-деи-Мартири. Он сообщил, что снимет отдельный кабинет на втором этаже. Это респектабельное место, месье, там не встретишь посторонних.
— Когда он хочет меня увидеть?
— Через час. Он будет ждать вас там, а я выступлю в роли переводчика.
Ардашев на мгновение задумался: «Загнанный в угол зверь наиболее опасен, но и наиболее откровенен».
— Договорились. Я буду.
«Кафе Беллини» дышало изысканным и праздным оживлением, ценившимся у светской публики. Его фасад, обращённый на площадь Мучеников со строгим и печальным монументом, сиял зеркальными стёклами. В этих витринах весело отражалась пёстрая городская суета: лакированные крылья пролетающих экипажей, яркие шёлковые парасоли прогуливающихся дам и начищенные сабли марширующих мимо гвардейцев.
Ардашев вошёл, и его тотчас окутал тёплый, волнующий гул, заставивший Клима на мгновение забыть, что он в Италии. Заведение скорее напоминало знаменитое «Кафе де ла Пэ» на парижском бульваре Капуцинок. Здесь господствовала атмосфера лёгкого флирта. Слышался шорох накрахмаленных юбок, мягкий звон хрусталя и тот непринуждённый женский смех, который рождается лишь от удачного комплимента. Кавалеры, склонясь над чашками, искали благосклонных взглядов своих спутниц, а те игриво обмахивались веерами — и эта изящная, изнеженная нега разительно отличалась от шумного, крикливого и вечно бурлящего Неаполя, оставшегося за порогом.
У лестницы на второй этаж его уже поджидал бледный Доменико. Он нервно теребил котелок.
— Месье, он уже там, — прошептал секретарь, — и в ужасном настроении. Я боюсь…
— Бояться уже поздно, — перебил его Ардашев. — Ведите.
Они взошли по скрипучим ступенькам и оказались в узком коридоре. Доменико робко постучал в ближайшую дверь.
— Avanti![60] — раздался резкий голос Ринальди.
Кабинет оказался небольшой комнатой с одним окном, смотревшим в тихий внутренний двор. В центре — круглый стол, накрытый белоснежной скатертью. Марко Ринальди мерил нервными шагами небольшое пространство, заложив руки за спину. Увидев Ардашева, он остановился. Его обычно холёное, самодовольное лицо исказилось от гнева.
— Месье Ардашефф, — начал Ринальди без предисловий, и его тон был твёрд и агрессивен. — Я потребовал этой встречи, потому что моё терпение иссякло. Вы ведёте себя не только беспардонно, но и безрассудно. Я знаю, что вы не просто гость контессы, вы сотрудничаете с полицией. И я знаю, что после обнаружения этой… копии… подозрения вновь пали на меня. Графиня недвусмысленно дала мне это понять, её намёки стали невыносимы.
Ардашев, сняв котелок и перчатки, положил их на скатерть, после чего опустился на стул. Он взглянул на собеседника и осведомился:
— Почему вы так считаете, синьор? Следствие, как правило, рассматривает все гипотезы.
— Потому что я антиквар! — выкрикнул Ринальди, и Доменико вздрогнул, переводя его слова. — Я — единственный из всего окружения графа, кто мог бы заказать такую искусную подделку! Это слишком очевидно! Но я не идиот. Если бы я замышлял расправу и подмену, я бы никогда не использовал кинжалы, подаренные мною хозяину палаццо! Это же прямая и нелепая улика!
— Или, наоборот, это идеальное алиби, — парировал Ардашев, и его тихий голос прозвучал в напряжённом молчании, как удар хлыста. — Настолько явная зацепка, что в неё никто не должен поверить. Это называется «двойной блеф» — излюбленный приём игроков в баккара.
Ринальди содрогнулся, и его лицо утратило напускную уверенность. Он тяжело опустился на стул и возмутился:
— Послушайте, это абсурд! У покойного были враги посерьёзнее меня! Этот художник, Вьери! Он очень подозрительный тип! Что он вечно ошивается в палаццо? Что ему там нужно? Почему полиция не займётся им? Граф с ним ссорился пару раз. Я это точно знаю!
— Но вы, синьор, были любовником его жены, — Ардашев сделал решающий выпад. — Только вы выигрывали от его кончины дважды: получая и женщину, и доступ к её состоянию.
Ринальди вдруг воскликнул:
— Состоянию? Вы шутите? Аурелия бы промотала всё за год! Я не собирался связывать жизнь с этой транжирой! Наши отношения… были временным увлечением. Удобным для нас обоих. После гибели его сиятельства они бы закончились. Я бы взял с неё… отступные. За молчание о её авантюрах. Не более. Резать ради этого курицу, несущую золотые яйца? Я не настолько глуп. Мой расчёт был куда тоньше…
Последние слова прозвучали как чистосердечное признание. От неожиданности услышанного Доменико даже поморщился: цинизм дельца обнажился с пугающей ясностью — он никогда не питал чувств к Аурелии, а лишь целенаправленно готовил почву для её шантажа после смерти мужа.
«Какая поразительная откровенность… или какой подлый и изощрённый умысел? — подумал Ардашев, не сводя взгляда с нервно ходивших скул Ринальди. — С одной стороны, его логика безупречна. Он не страстный любовник, а бесстрастный паразит. Зачем уничтожать источник будущего дохода, пусть и шаткого? Ждать, а потом превратить её в неиссякаемый ресурс своего благополучия через вымогательство — вот его задумка. Это грязно, мелко, но… безопасно. В этом он прав, убийство — слишком грубый и рискованный инструмент для такого стратега. Он предлагает мне портрет заурядного мошенника, и этот портрет выглядит пугающе достоверным. Но с другой стороны… именно эта безжалостная прагматичность и превращает его в совершенного преступника. Он только что признался, что для него человеческие связи — лишь разменная монета. Такой готов пойти и на душегубство. Получается, что смерть графа именно сейчас открывала окно возможностей: устранить старика, подставить неуклюжего русского, а затем, играя со следствием и напуганной вдовой, заполучить всё — вот это действительно весьма продуманный манёвр. Его признание в шантаже может быть лишь дымовой завесой. Он предлагает мне меньшее преступление, чтобы я отвлёкся от большего. Пока весы стоят ровно. Но в одном я уверен точно: Сфинкс опасен своей властью, но его мотивы предсказуемы, как у волка. А этот человек представляет иную угрозу. Его оружие — не нож в подворотне, а изощрённый ум, способный превратить правду в ложь, а любовь — в расчёт. Он не самый сильный игрок за этим столом, но, пожалуй, самый хитрый и беспринципный».
Ардашев молчал, дав этой бесстыдной исповеди повиснуть в воздухе, подобно табачному мареву в непроветриваемой комнате.
Доменико брезгливо отвернулся и пожал плечами, и именно этот жест секретаря заставил Ринальди понять, что он зашёл слишком далеко. В попытке выгородить себя и отвести подозрение в убийстве он сболтнул лишнее, добровольно сознавшись в том, что он — бездушный и грязный крохобор, готовый на всё ради денег.
Антиквар кашлянул, и его пальцы нервно пробежались по краю стола.
— Сдаётся мне, синьор, вы меня неверно поняли, — произнёс он любезным тоном. — Отступные — это слишком грубое слово. Пожалуй, я неудачно выразился. Судите сами, Аурелия — женщина страстная, но крайне неосторожная. Она… полагалась не на тех людей. И доверяла им немалые суммы. Её имя было связано с… некоторыми деликатными обстоятельствами, неизвестными графу. Мой расчёт заключался не в том, чтобы её обобрать. Боже упаси! Я хотел защитить её. Если угодно — от неё самой, от её ошибок. После смерти мужа она осталась бы одна, без его твёрдой руки, и её немедленно растерзали бы кредиторы и ложные друзья. Те деньги, о которых я упоминаю, — это не плата за молчание, а… своего рода страховой фонд, гарантия того, что порочащие её имя тайны не всплывут наружу и не уничтожат репутацию семьи Монтесано. Я стал бы её покровителем, неофициальным поверенным в делах. Разве это не благородная цель? — Ринальди всем видом пытался убедить Ардашева в своей добропорядочности. — Я не собирался её шантажировать, синьор Ардашефф. Я намеревался ею управлять. Вести её, оберегать от глупостей. Да, за это я бы получал вознаграждение, но это была бы справедливая компенсация за спокойствие вдовы и сохранение чести старинного семейства. Я не паразит, я — садовник, обрезающий дикие ветви, чтобы спасти дерево. А вы твердите об убийстве… Пойти на это значило бы пустить всё это хрупкое равновесие под откос. Это был бы акт безумца, а не дальновидного человека.
Марко откинулся на спинку стула, очевидно, довольный собственной импровизацией. Он только что превратил грязный шантаж в благородную миссию по спасению заблудшей души и фамильной чести.
Клим кивнул, не проявляя ни доверия, ни скептицизма. «Тоже мне, — подумал он, — садовник… Какая изящная метафора для вымогателя. Этот субъект ещё опаснее и мерзопакостнее, чем я предполагал».
Ардашев поднялся, неторопливо надел перчатки, взял со стола свой котелок и трость.
— Благодарю за откровенность, синьор Ринальди. Вы действительно развеяли мои сомнения. Но на будущее дам вам совет: дабы не причинять себе вреда брошенными в пылу фразами, следите за ними. Тогда вы, по крайней мере, ещё долго сможете благополучно носить усы и бородку Наполеона Маленького. Если я не ошибаюсь, именно так Виктор Гюго прозвал того, чьей внешности вы пытаетесь подражать, не правда ли? — Он посмотрел на ошеломлённого, разинувшего рот секретаря и велел: — Доменико, переведите дословно.
Заикаясь, Доменико послушно озвучил это по-итальянски. Клим подождал, пока он закончит. Ещё раз смерил антиквара уничижительным взглядом и удалился. А Ринальди застыл посреди комнаты, точно его пригвоздили к паркету.
Дверь за Ардашевым закрылась с мягким щелчком, прозвучавшим в наступившей тишине так, словно взвели курок.
Клим неторопливо спускался по ступеням.
Ринальди растерянно провёл пальцами по эспаньолке, словно проверяя, на месте ли она. Глаза его, до этого мечущиеся, сфокусировались на всё ещё онемевшем Доменико.
— Вон, — прошипел он столь приглушённо, что Доменико едва разобрал его слова.
Секретарь вздрогнул, словно очнувшись, и, спотыкаясь, шагнул к выходу.
— Вон! — взревел Ринальди, запустив в стену стакан с водой. Мокрое пятно расползлось по обоям, и осколки стекла усеяли пол.
Доменико не помнил, как вылетел в коридор и скатился по лестнице, догоняя Ардашева. Он выбежал из респектабельного кафе, не замечая удивления лакея и посетителей, сжимая в руке несчастный котелок, будто щит. Страх, липкий и холодный, гнал его прочь, подальше от этого помещения, от этого человека, от всего, что он только что услышал и увидел.
Ардашев тем временем уже вышел на площадь Мучеников. Солнце клонилось к закату, окрашивая небо в нежные розово-лиловые тона.
За спиной он услышал торопливые, сбивающиеся шаги и испуганный шёпот, перерастающий в сдавленный крик:
— Месье Ардашефф! Подождите!
Клим обернулся. Его нагонял Доменико, бледный, как линялый рыбацкий парус. В глазах секретаря читался неподдельный ужас. Он схватил Ардашева за рукав.
— Что вы наделали! — выпалил он, озираясь на фасад кафе, словно боясь, что Ринальди выскочит с ружьём. — Вы нажили себе врага, ничуть не менее опасного, чем дон Сальваторе! Зачем вы разозлили его? Он вам этого не простит! — Доменико говорил быстро, путано, и его голос дрожал. — У Марко есть приятели в каморре! Осознаёте это? Он вас не пощадит! Уезжайте, месье, умоляю вас, уезжайте из Неаполя в Париж или на Северный полюс подобру-поздорову! Вы всех нас погубите! И графиню — в первую очередь!
Ардашев высвободил локоть из чужих цепких пальцев. Он посмотрел на смятенного Доменико, как глядят на ребёнка, испугавшегося своей тени.
— Успокойтесь. Вы думаете, я этого не предполагал?
Секретарь растерянно развёл руками.
— Но… для чего же тогда?
— Иногда, чтобы увидеть змею, нужно как следует ткнуть палкой в её гнездо, — Ардашев опустил ладонь на плечо итальянца и продолжил: — Я спустил его с поводка. Теперь он проявит себя и начнёт суетиться. А мы с вами станем за этим наблюдать и ждать, пока он начнёт ошибаться… А теперь, мой друг, отправляйтесь домой. И постарайтесь выспаться. Завтра нас ждёт интересный день.
Итальянец застыл посреди мостовой, провожая глазами неспешно удаляющуюся фигуру этого странного француза. Угроза каморры, от которой у любого неаполитанца леденела кровь, на этого человека, казалось, не производила никакого впечатления. Доменико вдруг с жуткой ясностью понял, что Марко Ринальди был прав лишь в одном: этот иностранец оказался действительно самым безрассудным игроком за общим карточным столом.