На следующий день небо над Неаполем снова прояснилось. Утренний бриз разогнал следы ночной хмари, и апрельское солнце властвовало над городом. Ардашев, позавтракав, нанял экипаж и вновь велел везти его на холм Вомеро.

Недавние события принесли больше загадок, чем ответов. Намёк Сфинкса, нелепое покушение в галерее, случайно обронённый предмет — всё это складывалось в причудливую мозаику с несколькими отсутствующими кусочками витражного стекла. И помочь их отыскать мог Алессандро Вьери, творивший в доме под самой крышей.

Не успел дверной колокольчик прозвенеть, как на пороге появился художник. На его лице промелькнуло удивление, быстро сменившееся радушием.

— Месье Ардашефф! Какая приятная неожиданность! Неужто вы всё-таки решились приобрести один из моих этюдов? Прошу, входите.

Клим шагнул во святая святых живописца. Сегодня художественный беспорядок казался ему уже не хаосом, а осмысленной, одухотворённой средой, где каждая вещь — от старого мольберта до измазанной тряпицы — часть единого творческого процесса. На месте, где висел женский портрет, теперь красовалась другая работа — натюрморт с букетом в вазе.

— Боюсь, сегодня я пожаловал не как покупатель, синьор Вьери, а как дилетант, ищущий совета у профессионала, — начал Клим, прогуливаясь вдоль стены, украшенной эскизами. Он остановился перед внушительным холстом. — Ваш свет в Неаполитанском заливе… не просто отражается от волн, он словно растворяется в них. Удивительно, как вам удаётся добиться такого эффекта?

Маэстро польщённо улыбнулся.

— Вы тонко чувствуете, месье. В этом вся суть. Я пытаюсь поймать не цвет, а состояние воды. Это моё небольшое открытие.

— Кстати, об открытиях, — как бы между прочим бросил Ардашев, поворачиваясь к нему. — Вчера в палаццо Монтесано обнаружили «Распятие Пацци».

Глаза Вьери загорелись неподдельным, искренним интересом.

— Не может быть! Я думал, оно утеряно навсегда! Это же реликвия исторического значения!

— Его нашла служанка за старым гобеленом в Большой зале, — Ардашев внимательно наблюдал за реакцией художника.

— За гобеленом? Вот так история! Стало быть, полиция вправе вздохнуть спокойно, а этот несчастный русский выйдет на свободу. Хорошая новость!

— Единственная проблема, синьор… — это подделка.

Вьери замер, и его брови поползли вверх.

— Подделка?

— Да, виртуозная, вероятно, дорогая, но всего лишь копия. Суть в том, что граф незадолго до смерти носил крест ювелиру. Один из камней почти вываливался из оправы. И мастер, чтобы закрепить его, нанёс сбоку крошечную каплю золотого припоя. Этот дефект, эта клякса — уникальная отметка подлинности. А на обнаруженном распятии его нет. Оно слишком идеально.

Маэстро присвистнул.

— Вот так поворот! Выходит, распятие всё-таки подменили. Но когда?

— Как раз перед гибелью хозяина.

— Почему вы так уверены?

— Потому что синьор Монтесано, при всей его скаредности, разбирался в искусстве. Он бы немедленно заметил фальшивку и поднял бы такой шум, что об этом услышал бы весь Неаполь. Раз он молчал, выходит, до последнего мгновения считал, что в тайнике лежит оригинал. Следовательно, кража и смертоубийство — события, максимально приближённые друг к другу по времени.

— И преступник, ничего не подозревая, спрятал вещь за гобеленом, надеясь забрать её позже, так? — закончил мысль Вьери, и его взор заблестел от азарта интеллектуальной игры.

— Абсолютно точно.

— Но ведь арестован русский купец. Неужели это совершил он?

— Нет, — покачал головой Ардашев. — Ему это вовсе не нужно. Он приехал приобретать подлинник. Копия для него не представляет ценности. Кражу совершил тот, кто не собирался лишать жизни владельца. Искусный вор, унёсший настоящее сокровище. А вот убийца, пришедший следом, попал впросак.

— Поразительная логика, месье. Вы рассуждаете как мастер, выстраивающий композицию, — с восхищением промолвил Вьери.

— Раз уж мы заговорили о живописи, — Ардашев перевёл разговор, — позвольте показать вам ещё пару предметов.

Он извлёк из кармана записку с изображением «Чёрной руки» и аккуратно положил её на стол.

— Взгляните на этот кусочек бумаги. Он был привязан к камню, влетевшему ко мне в номер среди ночи.

— «Чёрная рука»! — усмехнулся маэстро. — Смертельная метка каморры. Так приговаривали к казни ещё до объединения Италии.

— Вы абсолютно правы. Но меня интересует не смысл угрозы, а краска. Согласитесь, она необычна. Вам знаком её состав?

Художник осторожно коснулся угольного контура, растёр сажистый отпечаток на подушечке и поднёс к носу.

— Так я и думал, — авторитетно заявил он. — Это noir d'ivoire, жжёная кость. Очень дорогой колер. Вот, посмотрите. Я им пользуюсь, — он указал на тёмный мазок на палитре.

— А что скажете по поводу самого рисунка?

— Он выполнен нарочито небрежно, будто рисовал ребёнок. Человек, располагающий столь ценным пигментом, так плохо владеть кистью не может.

— Благодарю, — кивнул Клим. — Мне тоже так показалось, но, чтобы подтвердить догадку, решил нанести визит некоему дону Сальваторе.

Вьери вздрогнул:

— Сфинксу?

— Да.

— Вы ходили к нему? Сами? Месье, это безумие! Дон Сальваторе — не тот, к кому являются без приглашения.

— Тем не менее он меня принял. Я показал ему это послание.

— И что же? Он подтвердил подозрения?

Клим покачал головой:

— Он расхохотался и назвал это «балаганом» и «старой байкой для детей». Обмолвился, что кто-то в его городе прикрывается его именем, чтобы навести тень на его репутацию. Ему это не нравится.

— Ещё бы! — воскликнул художник. — Сфинкс не терпит, когда кто-то покушается на его влияние.

— Я так и понял. Но представьте: когда я уже откланивался, он дал мне один любопытный совет.

— И какой же?

Ардашев воззрился на собеседника и проронил:

— Он произнёс: «Ищи того, кто путает стилет с кистью».

Вьери помрачнел и вымолвил:

— Не буду скрывать: я знаком с ним. Дон Сальваторе просил меня отреставрировать несколько работ старых мастеров. Я с задачей справился, и он щедро со мной расплатился. Но почему он считает, что записка связана со мной? Это уму непостижимо!

— Нет. Он намекнул на художника. О вас речь не шла. Откровенно говоря, мне трудно представить вас, бросающего камень в окно моего номера.

— Искренне вам благодарен, — язвительно заметил маэстро.

— Но история на этом не закончилась. Вчера, около полудня, я прогуливался по Галерее Умберто I, и на меня было совершено нападение.

— Боже мой! Средь бела дня?

— Вообразите себе. Меня пытались убить.

— Но как?

— Стрелок промахнулся. У него заело оружие. Он хотел его перезарядить и уронил патрон. Хотите взглянуть?

Маэстро лишь пожал плечами.

— Вот, — Клим протянул заряд. — Этот патрон от бельгийского карманного револьвера. Нападавший находился от меня на расстоянии сорока шагов. Я показал его оружейнику. Выяснилось, что его пуля на такой дистанции вряд ли прошьёт даже плотный сюртук.

— Невероятно! Но почему он не подкрался ближе?

— Тут два варианта: либо это была инсценировка, либо злоумышленник был неопытен. Так бывает, если оружие лежит до поры и хозяин ни разу им не пользовался. Я допускаю, что он хотел меня убить, но у него не вышло.

— Господи, какие страсти!

— Я сам удивлён. Но это не самое интересное. Знаете, во время погони нападавший обронил ещё одну вещь, — промолвил Ардашев и положил на стол новенький сияющий мастихин. — Вам знаком этот предмет?

Вьери взял его в руку.

— Конечно. Но… он же ещё не был в деле, словно только что из художественной лавки.

— Вот это меня и смущает, — согласился Ардашев, не сводя глаз с собеседника. — Объясните мне, месье, как профессионал. При каких обстоятельствах живописец может очутиться на улице с таким… девственно чистым инструментом?

Маэстро лишь пожал плечами.

— Практически ни при каких. Мы не носим свои принадлежности при себе. Кисть испортится, тюбик с краской раздавится. А мастихин в сюртуке, без всего остального, — бессмыслица. Есть только один случай, когда он окажется у меня в руках — если я только что вышел из магазина и несу его в студию.

Ардашев забрал предмет, задумчиво повертел в пальцах и добавил:

— Этот человек явно искушён в живописи и разыгрывает передо мной хитроумную партию. Сначала записка с пигментом, чтобы я начал искать автора. Затем во время неудавшегося покушения он якобы теряет этот инструмент. Зачем? Вероятно, чтобы я явился в мастерскую. Но неужели он не понимал, что чистый, нетронутый мастихин — это не улика, а бутафорский реквизит, где главная роль отводится вам?

Художник отошёл к окну, долго смотрел на расстилавшийся внизу город.

— Значит, на меня пытаются бросить тень, — глухо произнёс он, не оборачиваясь. — Дорогая краска, намёк Сфинкса, покушение на вас и мастихин живописца в качестве улики. Кто-то очень хочет, чтобы подозрение пало именно на человека искусства.

— Похоже на то, — подтвердил Ардашев. — Поэтому я и явился сюда. Но я не могу не спросить: где вы были вчера около полудня?

Вьери горько усмехнулся.

— Где я мог быть? Здесь, в мастерской. Срочный заказ, — он обвёл рукой помещение.

— Свидетели?

— К сожалению, у меня их нет.

— Я понимаю.

— Месье, мне кажется, меня стремятся втянуть в какую-то скверную историю.

— Вероятно, вы перешли кому-то дорогу.

— Но у меня совершенно нет врагов! — воскликнул мастер.

— Время покажет. Однако я благодарен вам за содействие, синьор Вьери. Вы мне очень помогли.

Ардашев поклонился и направился к дверям. Он спускался по гулкой лестнице, мысленно рассуждая: «Визит к Вьери не развеял моих сомнений. Более того, я убедился, что этот человек вполне мог швырнуть камень в дверь моего балкона, устроить инсценировку со стрельбой в галерее, или просто совершить неудачное покушение и потом выронить инструмент. Уж больно он нервничал, да и глаза постоянно бегали из стороны в сторону. Кроме того, всё это могло быть сделано с одной целью — продемонстрировать, что кто-то ведёт меня по ложному следу именно к нему. А он якобы ни при чём. Маэстро наверняка успокоился и считает, что теперь оказался вне подозрений. Ну что ж, пусть так и думает».