Полуденное солнце уже пекло почти по-летнему. Воздух, утратив утреннюю свежесть, стал тёплым, обещая скорый приход настоящего южного зноя, а тени, укоротившись, прятались под карнизами домов и маркизами.
Ардашев остановил первый попавшийся экипаж. Откинувшись на сиденье, он бездумно наблюдал за проплывающими мимо дилижансами. В памяти неотвязно звучали слова Сфинкса: «Ищи того, кто путает стилет с кистью». Намёк был слишком очевиден, чтобы оказаться правдой, и в то же время его нельзя было игнорировать.
Когда фиакр свернул в переулок Семи Скорбей, Клим рассчитался с извозчиком и шагнул под своды палаццо. Над дверью антикварной лавки привычно звякнул колокольчик, потревожив сонную тишину.
Доменико дремал, уронив голову на скрещённые руки — прямо на раскрытый гроссбух. Он встрепенулся, как пойманная птица, и уставился на Ардашева мутным, ничего не понимающим взглядом. Затем вдруг подскочил, и на его лице мгновенно отразилась целая гамма чувств: от удивления до откровенного ужаса.
— Так вы… ещё здесь?
— Как же я могу покинуть Неаполь, не расплатившись с вами за труды? — Клим с лёгкой усмешкой извлёк из кармана портмоне и поинтересовался: — Сколько я вам должен, друг мой?
— Нисколько! Ради всего святого, оставьте нас в покое! — почти взмолился секретарь, отмахиваясь от денег, как от чумы. — Уезжайте, месье! Забудьте это проклятое дело и этот город!
— О, я бы с превеликим удовольствием, — усмехнулся дипломат. — Но, боюсь, теперь это исключено. В меня стреляли.
И с этими словами Ардашев выложил на полированную поверхность конторки крошечный патрон. Он блеснул, как золотой зуб в черепе мертвеца.
— Вот! — воскликнул итальянец, отшатнувшись. — Я же предупреждал! Сначала камень в окно, потом выстрел! Каморра не оставит нас в покое! Это страшные люди, месье! Они не прощают тех, кто суёт нос в их дела!
— Выходит, от денег вы всё-таки отказываетесь? — ещё раз осведомился Клим, демонстративно держа портмоне открытым.
Доменико закусил губу, и его взгляд забегал.
— Вовсе нет. Я считаю, что риск, которому вы меня подвергаете, стоит определённой суммы.
— И какой же, позвольте узнать?
— Ну… — он облизнул пересохшие губы, — я надеюсь, что заслужил сущую мелочь — хотя бы сто лир.
— Ого! А вы, я смотрю, отнюдь не скромны. Однако жадничать я не стану, — Клим отсчитал две банкноты по пятьдесят и протянул их секретарю. — Тем более что сейчас мне снова понадобится ваша помощь.
Секретарь поспешно спрятал купюры во внутренний карман жилета, словно боясь, что они испарятся.
— Смею надеяться, что нам не придётся вновь встречаться с доном Сальваторе, не так ли? — с тревогой поинтересовался он.
— Нет. Я лишь попрошу вас составить для меня небольшой разговорник и записать имена всех обитателей палаццо, включая кухарку, горничную, прачку, кучера… короче говоря, всех.
— Конечно. А зачем?
— Я хочу с ними пообщаться. С глазу на глаз. Без переводчика.
— Значит, вы и мне не доверяете? — в тоне Доменико прозвучала обида.
— Естественно, — без всякого смущения подтвердил Ардашев.
Собеседник вскипел:
— Графа мог убить кто угодно, но не я! Он мой отец.
— О, я мог бы поведать вам с десяток историй о том, как дети с лёгкостью расправляются с родителями ради состояния! Кстати, о наследстве и покушениях… — медленно, чеканя каждую фразу, произнёс Ардашев.
— Где вы были полчаса назад, синьор Вити?
— Здесь. В лавке. А что? — растерянно ответил тот.
— Я просто подумал, — продолжил Ардашев, не отрывая от него пристального взгляда, — что именно вы могли нажать на спусковой крючок той дамской игрушки, целясь в меня в галерее. У вас был мотив — страх, желание поскорее от меня избавиться.
Секретарь побледнел. Его руки задрожали. Молча, с искажённым от гнева и обиды лицом, он вытащил из кармана смятые банкноты и швырнул их на конторку.
— Забирайте! Мне ничего от вас не нужно!
— Успокойтесь, друг мой, я пошутил, — по-доброму выговорил Ардашев. — Вы же понимаете, что, расследуя преступление, я обязан подозревать всех без исключения.
— И… и контессу? — робко, почти шёпотом спросил итальянец.
— Прежде всего.
Он удовлетворённо вздохнул, снова спрятал купюры и вымолвил примирительно:
— Тогда ладно. Что вам от меня нужно?
— Давайте на первом листе составим таблицу. В левой колонке — вопрос на итальянском, в средней — перевод на французский, а в правой — произношение, зафиксированное французскими буквами. Вам ясно?
— Да, месье.
— А на следующей странице — полный список всех, кто жил и работал в палаццо на момент гибели графа. С фамилиями и должностями. Доставайте бумагу.
— Я готов.
Ардашев придвинул к себе стул, достал сигарету и, закурив, принялся неторопливо диктовать. Когда перо со скрипом вывело последнюю строку, Клим сказал:
— Мне необходимо опросить швейцара Паскуале Эспозито, дежурившего на посту вечером двадцать шестого числа. Надеюсь, вы мне поможете?
— Безусловно, сударь. Пойдёмте.
Они вышли из лавки в коридор особняка и направились к главным дверям. Там, на пороге, сидел немолодой сухопарый мужчина с лицом, иссечённым глубокими морщинами, как кора старой оливы. Он чистил медную бляху на поношенной ливрее.
Едва завидя господ в вестибюле, слуга мгновенно поднялся и вытянулся, почтенно наклонив седую голову.
— Паскуале, — обратился к нему Доменико по-итальянски. — Этот благородный господин хочет задать тебе несколько вопросов о событиях вторника, когда случилась беда с моим отцом. Ответь ему, как всё было.
Тот прижал ладонь к груди и склонил голову перед незнакомцем.
Клим слегка кивнул и произнёс по-французски:
— Поинтересуйтесь у него, Доменико, действительно ли русский купец переступил порог дома в тот поздний час последним.
Доменико перевёл вопрос. Паскуале тут же заговорил, активно жестикулируя, а секретарь быстро передавал его слова:
— Да, синьор, клянусь Мадонной, это так! Иностранец пришёл около семи вечера с лицом хмурым, как грозовая туча. Из кабинета графа послышался очень громкий спор. А через какое-то время я как раз выбрался на крыльцо покурить… И тут этот здоровяк буквально вылетел из коридора наружу! Он мчался как безумный, тяжело дышал и чуть не сбил меня с ног, — продолжал итальянец. — Я едва успел отпрянуть к стене, а беглец мгновенно скрылся в переулке Семи Скорбей.
— Узнайте у него, — Клим прищурился, — наведывался ли кто-то ещё в палаццо после ухода гостя? Или, может быть, кто-то покидал здание до того, как обнаружили тело покойного?
Когда Доменико истолковал это обращение, Паскуале решительно и непреклонно затряс седой головой. Он прижал руку к сердцу и продолжил с полной уверенностью, а переводчик озвучил сказанное им:
— Нет, месье. Старик божится всеми святыми, что после того русского к парадным дверям никто не подходил и из палаццо никто не выходил, кроме контессы, которая пришла уже после обнаружения графа мёртвым. Он готов подтвердить это под присягой.
Ардашев задумался. Показания швейцара лишь подтверждали версию полиции, загоняя Чаплыгина в капкан. Клим достал из жилетного кармана монету в две лиры и протянул её Паскуале. Тот расплылся в улыбке и поблагодарил.
Повернувшись к Доменико, Клим поинтересовался:
— Скажите, а как мне найти прислугу?
— Кто именно вам нужен? Горничная, кухарка?
— Мне надобно пообщаться со всеми.
Секретарь удивлённо приподнял брови:
— В таком случае, вам необходимо спуститься в полуподвал, месье. Кухня и лакейская находятся там, под правым крылом здания. — Он замялся, глядя на исписанные листы бумаги. — Вам помочь с переводом?
— Нет, спасибо. Я сам справлюсь. Отдыхайте.
Оставив озадаченного собеседника в вестибюле, Ардашев уверенным шагом направился к неприметной каменной лестнице, ведущей в прохладную глубину цокольного яруса, где располагалось царство домашней челяди.
Тем временем на парадном втором этаже палаццо кипела жизнь. Аурелия, предвкушая скорое вступление в права наследства, распорядилась начать уборку в тех помещениях, куда хозяин прежде почти не наведывался. Всё наполнилось движением: прислуга сновала с вёдрами и щётками, а солнечные лучи, пробиваясь сквозь мутные стёкла, выхватывали из полумрака густые облака взметнувшейся пыли.
В Большой зале пожилая служанка Кармела, кряхтя, чистила влажной ветошью гобелен. Вытканная два столетия назад сцена «Охоты Дианы» потускнела, но всё ещё хранила следы былого великолепия.
— Джорджо, подсоби, милок! — окликнула она молодого лакея, безуспешно пытавшегося оттереть пятно с мраморных плит. — Не стронуть мне эту махину в одиночку, а под ней грязи, поди, на палец.
Юноша нехотя выпрямился, и они вместе толкнули раму. Она натужно скрипнула и поползла в сторону, обнажая тёмный, покрытый паутиной прямоугольник стены. В тот же миг из-за шпалеры раздался глухой стук. На пол свалился небольшой свёрток из чёрного бархата.
Кармела испуганно отшатнулась. Джорджо с любопытством ткнул узелок носком башмака.
— Что это там? Мышиный клад, никак?
— Не трожь! — шикнула на него старуха.
Дрожащими руками она подняла неожиданную находку. Это был кусок обветшалой портьеры, грубо оборванный у края и стянутый бечёвкой. Женщина распустила её и, развернув материю, ахнула:
— Святой Януарий!
На запятнанной, выцветшей тряпке, вбирая в себя скудный свет, вспыхнуло червонное золото — крест-распятие, чьи рубиновые капли крови горели зловещим, недобрым огнём. — Это он… — прошептала Кармела, осеняя себя знамением, — …тот самый… из-за которого синьора графа погубили…
Она торопливо закутала реликвию вновь и, не глядя на изумлённого юношу, прижимая драгоценную ношу к груди, засеменила прочь из покоя.
Аурелию она застала в будуаре. Сидя перед трюмо в шёлковом пеньюаре, контесса с отсутствующим видом перебирала счета, оставшиеся от покойного мужа.
— Госпожа! Госпожа, во имя всех святых! — выкрикнула горничная, врываясь без спроса.
— Что за манеры, Кармела? — холодно бросила Аурелия, не поднимая глаз. — Я же просила меня не…
Но, заметив в зеркале отражение протянутого узелка, она осеклась и быстро глянула на вошедшую.
— Что это?
— Отыскалось, госпожа… За шпалерой…
Вдова развернула бархат, и крест блеснул ей в глаза обещанием свободы и богатства. На её лице отразился дикий восторг.
— Так вот ты где, проклятый… — прошептала она. — Конец! Слышишь, Кармела? Кошмар закончился!
Она вскочила, и шёлк пеньюара заструился по её стройной фигуре. Вдова забегала по комнате, радостно прижимая находку к груди, и воскликнула:
— Теперь-то полиция найдёт убийцу, а этого русского варвара выпустят из тюрьмы, и он уберётся восвояси! У меня начнётся новая жизнь!
Не дожидаясь ответа, она бросилась к телефонному аппарату, стоявшему на столике у стены. Нетерпеливо покрутив ручку, контесса прокричала в трубку:
— Свяжите меня с квестурой! Срочно! С делегатом Червелло!
Послышались щелчки и треск. Наконец дежурный соединил её.
— Алло? Квестура? Это контесса Монтесано! Мне нужен делегат Червелло! Немедленно!
Через полминуты раздался усталый, чуть раздражённый голос сыщика:
— Червелло слушает. Что у вас опять стряслось, контесса?
— Нашёлся! — выпалила Аурелия, не в силах сдерживать ликование.
— Кто? — в тоне делегата прозвучало откровенное недоумение.
— Он!
— Кто он? Ваш скрывшийся садовник? Мадам, у меня нет времени на…
— Крест! — прервала она его. — Что украли у моего мужа!
На том конце провода повисла тишина, нарушаемая лишь шумом линии. Тон Червелло изменился, став резким и официальным.
— Что? Где он? Как вы его обнаружили?
— Здесь! В палаццо! Представляете, за гобеленом! Старый скряга сам его и спрятал, я уверена! — тараторила она. — Это же всё меняет, правда?
— За гобеленом? — недоверчиво переспросил делегат. — Контесса, вы убеждены, что это тот самый крест? Он не повреждён? Вы его трогали?
— Конечно, тот самый! Золото, рубины на месте! Теперь-то вы арестуете настоящего преступника? Этот русский варвар ведь ни при чём! — настаивала она.
— Синьора, я не могу заключить под стражу гобелен, — с плохо скрываемой досадой возразил полицейский. — Мне нужно обследовать помещение, вещь, опросить свидетелей… Кто на него наткнулся?
— Какая разница! Служанка! Приезжайте — и сами всё увидите! Следствие завершено! Мой муж сам его утаил, а этот русский просто оказался не в то время и не в том месте!
В трубке раздался тяжёлый вздох.
— Ничего не трогайте! Слышите, контесса? Ни крест, ни гобелен, ни горничную! Я отправляюсь сию минуту. Буду через полчаса.
Закончив разговор, Аурелия, будучи не в силах унять ликование, набросила на плечи лёгкую шаль и, всё так же стискивая в пальцах реликвию, стремительно выбежала из комнаты.
Дверь антикварной лавки распахнулась, и колокольчик над входом залился испуганной, дребезжащей трелью. Графиня ворвалась внутрь, словно богиня победы. Она остановилась посреди зала, триумфально протягивая руку с зажатым в ней распятием.
— Смотрите! Смотрите, что нашлось!
Доменико, оторвавшись от бумаг, вскочил. Его лицо вытянулось от изумления.
— Откуда?.. Где?..
Неожиданно появился Ардашев. Он приблизился к графине.
— За шпалерой, представляете! — радостно лепетала контесса. — Винченцо спрятал его там! Вероятно, боялся ограбления. Он чувствовал, что за ним охотятся! Я уже позвонила в квестуру! Делегат Червелло спешит сюда! Дело закрыто!
— Слава Всевышнему! — облегчённо произнёс Доменико. — Значит, всё кончено…
— Дайте-ка взглянуть, — попросил Клим, и крест лёг ему в ладонь. Изучив его, он добавил: — Ну что ж, дождёмся полицейского. А я, с вашего позволения, продолжу общаться с прислугой.
Делегат Червелло прибыл через полчаса, как и обещал. Его экипаж с грохотом подкатил к парадному входу, и полицейский выпрыгнул из него с такой поспешностью, словно боялся, что улика испарится до его приезда. Он ворвался в Большую залу, где его уже ожидала взволнованная Аурелия. За ней, испуганно крестясь, пряталась старая Кармела.
Полицейский был серьёзен и сосредоточен. В его облике не осталось и тени прежней усталой вальяжности. Он сунул подскочившему лакею котелок, после чего решительно, почти по-военному, шагнул к графине. Его маленькие глазки горели азартом охотника, почуявшего близкую добычу.
— Контесса! — голос полицейского эхом разнёсся под расписными сводами. — Где он?
— Вот, синьор делегат, — Аурелия указала на массивный стол, застеленный скатертью из фламандского полотна. Прямо посередине лежало распятие. Золотой крест покоился на белоснежном полотне, притягивая к себе взгляд матовым блеском старинной чеканки и густым, багровым сиянием драгоценных камней.
Червелло медленно обогнул стол, словно хищник, обходящий пойманную жертву. Наконец осторожно, двумя пальцами, он приподнял реликвию.
— Так вот ты какой… — прошептал полицейский. Затем, повернувшись к вдове, спросил: — Где именно вы его нашли?
— Не я, синьор делегат, а моя верная Кармела, — Аурелия положила руку на плечо служанки, отчего та вздрогнула. — Мы затеяли уборку в этой зале. Когда отодвинули старый гобелен, эта вещица и выпала оттуда.
Делегат перевёл острый взгляд на старуху.
— Это правда? Ты нашла?
Горничная, испуганно икая, закивала так часто, что её чепец съехал набок.
— Да, ваше превосходительство… прямо там, за гобеленом… — пролепетала она, указывая дрожащим пальцем в угол, где гобелен складкой отходил от стены.
Червелло удовлетворённо хмыкнул. Он снова повернулся к столу, любуясь находкой. Картина преступления в его голове сложилась мгновенно, идеально, как пасьянс.
— Вот оно! Доказательство! — воскликнул он, победоносно вскинув руку с зажатым в ней крестом. — Всё предельно ясно! Этот русский варвар, убив графа, не решился вынести сокровище из особняка. Слишком рискованно! Он спрятал его здесь, в первом попавшемся надёжном месте, чтобы вернуться позже! Вероятно, во время похорон или поминок, когда в доме будет суматоха. Он думал, что никто не станет затевать уборку в траурные дни! Ха! Просчитался! — Делегат сиял. Его лицо раскраснелось от триумфа. — Дело закрыто! Я отправляю депешу в Рим! Преступник будет осуждён, а я сделаю заявление для прессы… — провещал он, и в его глазах уже плясали отблески будущих наград и повышений.
В этот самый миг в зале неслышно появился Ардашев. Он стоял у входа, прислонившись к резному косяку двери, и с лёгкой, едва заметной усмешкой наблюдал за этой сценой.
Червелло, поймав его взгляд, оторопел. Торжествующая улыбка сползла с его лица, сменившись недоумением, а затем и откровенным раздражением.
— А вы-то что здесь делаете? — рявкнул он по-французски.
— Добрый день, господин делегат, — спокойно проговорил Ардашев, не меняя позы. — Контесса попросила меня помочь решить вопросы, связанные с наследством. — Он произнёс это уклончиво, прекрасно зная, что сыск в Италии, как и в России, являлся исключительным правом государства, а не частных лиц. Любое иное объяснение могло привести к неприятностям с властями.
— С наследством? — Червелло недоверчиво прищурился. — А как же вы сюда попали? Я не разрешал вам посещать место жительства потерпевшей.
— Я присутствовал на похоронах графа, — невозмутимо ответил Клим. — А после имел честь быть приглашённым в этот дом его вдовой.
— Ну что ж, ваша находчивость делает вам честь, — сыщик с трудом сдерживал гнев. — Однако я обязан всем пояснить, что вы не имеете никакого отношения к следствию и ваше присутствие здесь…
— …поможет вам в поиске преступника? Или, точнее, позволит назвать его имя? — мягко перебил его Ардашев и, отделившись от косяка, шагнул в центр залы. — И вы будете совершенно правы, господин делегат. Я думаю, на это уйдёт никак не более двух дней.
Червелло побагровел. Он воспринял слова Ардашева как личное оскорбление, как дерзкий вызов его профессионализму.
— А разве у меня есть сомнения? — Он скривил губы в презрительной усмешке и демонстративно поднял крест. — Взгляните! Всё очевидно! Русский купец Чаплыгин, убив графа, припрятал распятие, чтобы потом, во время суматохи, забрать его. Неужели вам это не ясно, господин Ардашев? Или желание выгородить купца Чаплыгина окончательно затмило разум?
Клим не удостоил его ответом. Он повернулся к застывшему у стены секретарю:
— Доменико, не найдётся ли у вас увеличительного стекла?
— Одну минуту, — кивнул тот и скрылся за дверью. Он вернулся почти тотчас, неся в руке цейсовскую лупу в медной оправе. Ардашев молча взял её и шагнул к столу.
В зале повисла напряжённая тишина. Слышно было лишь пение птиц за окном да тиканье старинных напольных часов в углу. Червелло, скрестив руки на груди, с вызовом смотрел на русского дипломата. Аурелия, бледная, как полотно, переводила взгляд с одного на другого, не понимая, что происходит.
Ардашев начал осмотр не спеша. Он изучал распятие миллиметр за миллиметром, как учёный исследует редкий артефакт. Луч света, пойманный линзой, медленно пополз по золотой поверхности, выявляя мельчайшие царапины, игру света на гранях. Он задержался на фигуре Христа и чётком следе — шраме от удара кинжалом. Затем его внимание переключилось на камни. Он исследовал первый рубин, второй, третий… Но заинтересовал Клима только четвёртый, на нижней части креста. Не обращая внимания на нетерпеливые вздохи присутствующих, он долго рассматривал его, слегка наклоняя лупу то так, то этак, словно пытался заглянуть в самую душу камня.
Наконец он выпрямился и медленно опустил увеличительное стекло.
— Поздравляю, господин делегат, — заключил Ардашев. — Вы нашли… великолепную подделку.
Червелло замер. На секунду ему показалось, что он ослышался.
— Что? Что вы сказали?
— Я сказал, что это — копия. Искусная, дорогая, но всего лишь копия, — повторил Ардашев и повернулся к застывшей Аурелии и оцепеневшему Доменико. — Утром я навестил одного старого ювелира, синьора Бруно, на Виа Толедо. Контесса упомянула, что граф незадолго до смерти отнёс ему крест в починку. Синьор Бруно поведал мне прелюбопытную историю. Один из рубинов на подлинном распятии почти вываливался из оправы, истёршейся за четыреста лет. Граф, как мы знаем, был человеком прижимистым. Он отказался от полноценного и дорогостоящего ремонта и велел мастеру просто «закрепить камень покрепче». Старик, будучи честным ремесленником, не мог позволить себе откровенную халтуру, но и спорить с графом не отважился, а потому принял соломоново решение: нанёс крошечную каплю золотого припоя на стыке прежней оправы и камня. Он назвал это варварством, уродливой кляксой. Эта отметина, господа, и есть уникальный, неповторимый знак подлинности «Распятия Пацци».
Он снова взял лупу и протянул её ошеломлённому делегату.
— А теперь, господин Червелло, взгляните сами. На оправе этого рубина нет ни малейшего изъяна. Он слишком идеален. Слишком совершенен. Подделка была изготовлена задолго до визита графа к ювелиру. Убийца, кем бы он ни был, похитил фальшивку и, не зная этого, спрятал её за гобеленом.
Слова Ардашева упали в тишину, как бой часов в полночь. Червелло, чьё лицо секунду назад сияло, словно медный кофейник, в очередной раз приняло свекольный оттенок.
— Что за бред? — рявкнул он и почти вырвал у Ардашева крест, бросив его на стол. — Вы что, издеваетесь надо мной? У нас есть орудие преступления, мотив, улика — таблетница, а теперь и сам похищенный предмет!
— У вас есть предмет, — спокойно поправил Ардашев, не повышая голоса. — Но не тот. Позвольте мне объяснить. Просто следуйте за моей мыслью, господин делегат.
Контесса Аурелия, застывшая с бледным лицом, переводила испуганный взгляд с одного мужчины на другого, словно наблюдая за поединком на рапирах.
— Давайте рассуждать логически, — продолжил Ардашев, указывая кончиком лупы на распятие. — Это копия. Безупречная, дорогая копия. Кто и, главное, зачем мог её заказать?
— Ваш купец! — не сдавался Червелло. — Чтобы совершить подмену!
— Исключено, — покачал головой Ардашев. — Зачем ему подмена, если он и так покупал оригинал за немалые деньги? Подделка ему не нужна, она не имеет для него никакой ценности. Нет, копию заказывают не для того, чтобы ею наслаждаться. Её заказывают, чтобы завладеть оригиналом.
Червелло нахмурился, в его глазах промелькнула первая искра понимания. Он замолчал, слушая.
— Представьте себе картину, — Ардашев начал выстраивать цепочку событий, словно судебный следователь. — Некто, назовём его Мастер, изготавливает эту копию. Он — знаток, антиквар, коллекционер или просто искусствовед. Он получает доступ в палаццо, в кабинет графа. И в какой-то момент, ещё до убийства, он совершает подмену. Он забирает себе настоящий крест — тот, с маленькой, уродливой каплей припоя на одном из камней. А в тайник графа кладёт чью-то безупречную работу.
Аурелия ахнула, прижав руку ко рту.
— А затем, — продолжал Ардашев, его взгляд впился в Червелло, — на сцену выходит Убийца. Это уже другой человек. Он убивает графа, вскрывает тайник и забирает то, что считает бесценной реликвией. Но на самом деле он крадёт подделку Мастера. Он не знает о подмене. В панике он прячет эту вещь здесь же, в палаццо, где её и находит служанка.
Червелло молча смотрел на распятие, его мозг лихорадочно переваривал услышанное. Логика была беспощадной.
— Вы хотите сказать… — медленно, с трудом подбирая слова, произнёс он, — что настоящий крест был украден ещё до того, как графа убили?
— Именно! — подтвердил Ардашев. — Мастер и Убийца — это два разных человека с разными мотивами. Первый — искусный вор. Его преступление — кража. Второй — хладнокровный убийца, чьи преступления — отнятая жизнь и тоже воровство. И Убийца, забрав фальшивку, даже не догадывается, что его «трофей» не стоит и тысячной части того, на что он рассчитывал.
Голоса смолкли. Червелло обошёл стол, взял в руки крест и поднёс его к свету, словно пытаясь разглядеть в нём не золото, а всю глубину своего заблуждения.
— Значит, русский купец… он действительно мог быть ни при чём?
— Чаплыгин пришёл покупать оригинал, — подытожил Ардашев. — Но к моменту его последнего визита, когда произошла ссора, оригинала в тайнике, скорее всего, уже не было. Он торговался за подделку, сам того не зная. Его «вина» лишь в том, что он обронил таблетницу.
Червелло опустил крест на стол.
— Но что же нам это даёт? — в его голосе звучало отчаяние. — Мы вернулись к началу!
— Напротив, — возразил Ардашев. — Теперь нам не обязательно сразу искать Убийцу. Сначала нам нужно найти Мастера. Он — наш единственный свидетель. Только ему известно, когда была совершена подмена. Другими словами, сейчас в Неаполе есть два человека: один, владеющий подлинником, и второй — Убийца, считающий, что подлинник за гобеленом.
Червелло достал носовой платок и, вытерев потный лоб, сказал:
— Хорошо, я поеду к ювелиру и допрошу его. Проверю вашу гипотезу. А потом… потом зайдите ко мне. Надо поговорить. У меня к вам есть вопросы. — Он осторожно завернул крест в ту же ткань и, глядя на вдову, проронил: — Это улика. Считайте её изъятой.
Сыщик, стуча каблуками, направился к выходу. Его сгорбленная спина и походка выдавали всю гамму чувств: от ярости до унижения.
Вдова и секретарь провожали полицейского удивлёнными взглядами, не в силах до конца осознать произошедшее. И только на лице Ардашева играла едва заметная улыбка. Многое начинало вставать на свои места.