Покинув мастерскую, Ардашев вышел на Виа Толедо. Шумная, полноводная людская река тотчас подхватила его, увлекая в вихрь криков, запахов и хаотичного движения. Однако всей этой суеты он не замечал, пытаясь сопоставить факты: «Получается, Чаплыгин, намереваясь купить распятие, и не подозревал, что оно побывало в ремонте. И, скорее всего, граф об этом умолчал. Удивляет, что при таких обстоятельствах он несколько раз повышал цену».

Клим свернул с оживлённой улицы и оказался перед галереей Умберто I. Он ступил под её прохладные своды, наслаждаясь красотой и величием здания. Это был целый город под стеклянным небом, выстроенный с дерзкой роскошью новой, объединённой Италии. Четыре портала, похожих на триумфальные арки, открывали путь в просторное крестообразное пространство. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь гигантский купол, озаряли мозаичную розу ветров на мраморном полу. Чуть поодаль расположились кафе и кондитерские. Здесь слышались переливы рояля, звон бокалов и приглушённые голоса респектабельной публики.

Миновав главный восьмиугольник, дипломат направился к выходу на тихую Виа Санта-Бриджида. Но стоило ему углубиться в длинный, погружённый в тень коридор, как его оглушил грохот выстрела.

Запахло порохом, и пуля врезалась в парапет.

Инстинкт сработал безупречно: Ардашев рухнул на ледяной мрамор и перекатился за массивное основание колонны, укрываясь от огня. Раздался второй выстрел. На несколько секунд стало тихо.

Клим осторожно выглянул. Мелькнула рука с револьвером, и последовала осечка. В нише копошилась тёмная фигура в широкополой шляпе, стараясь то ли перезарядить оружие, то ли устранить в нём неполадку. Что-то упало на пол. Не теряя ни мгновения, Ардашев коротким рывком метнулся к соседнему пилону, сближаясь с неприятелем.

Этот манёвр не остался незамеченным. Вновь сверкнул ствол, но опять послышался лишь сухой щелчок — механизм снова подвёл.

Осознав бесполезность револьвера, нападавший сунул его в карман и бросился к противоположному выходу.

Клим устремился за ним. Топот их ног разносился под сводами. Ардашев уже различал спину убегавшего в мешковатом чёрном пиджаке. Тот отчаянно обернулся и, видя, что преследователь не отстаёт, попытался на ходу что-то достать, но предмет выскользнул и со звоном ударился о камень.

Впереди уже маячил прямоугольник солнечного света. Злоумышленник вынырнул на улицу и ринулся к фиакру. Извозчик, дремавший на козлах, вздрогнул, когда в пролётку ввалился запыхавшийся пассажир.

— Avanti! Presto![57] — выкрикнул седок, и кучер, не задавая вопросов, с силой хлестнул лошадь. Повозка сорвалась с места.

Ардашев выскочил на дорогу мгновением позже. Он следил глазами за удаляющимся экипажем, но ничего поделать не мог. Погоня закончилась, едва начавшись. Тогда он решил вернуться и осмотреть место нападения.

Теперь галерея казалась совершенно другой — пустынной, но не опасной. Он приблизился к колонне, где ещё недавно прятался злоумышленник, и внимательно изучил пол. Тускло блеснул патрон. Он поднял его, подержал в руке и убрал в жилетный карман.

Метрах в десяти обнаружилась вторая находка: небольшой нож-лопатка с упругой металлической пластиной. Гладкая деревянная рукоять легла как влитая. Ни единой царапины, ни пятнышка — вещица выглядела совсем новой, только что купленной в лавке. Клим провёл пальцем по полотну. Оно было абсолютно тупым, неспособным разрезать даже бумагу. На клинок не похоже. А что же это? Шпатель для строительных работ? Нет, слишком мал. Столовый прибор? Вероятно, но зачем ему этот странный изгиб у основания кромки, отклоняющий кисть в сторону? Чувствовалось, что сам предмет был создан для того, чтобы ладонь всегда оставалась над плоскостью, не касаясь её.

И тут память, услужливо подбросив воспоминание, дала ответ. Казань, 1891 год, душная, пахнущая химикатами каморка фотографа-ретушёра[58]. За мольбертом сидел худой высокий человек с рыжими бакенбардами и медными, слегка седыми усами. Он трудился с фотографической пластиной, лежащей перед ним. И у него был точно такой же инструмент. Мастер ловко соскребал им лишнюю эмульсию и наносил крошечные мазки краски, убирая дефекты с негатива. Ардашев тогда ещё поинтересовался, что это за диковина. И ему объяснили — это мастихин, специальный резец или мастерок, используемый художниками для смешивания пигментов на палитре или для нанесения густого слоя пасты на холст. С развитием светописи его приспособили и для тонкой ретуши фотомастера. Это была вещь не воина и не труженика, а человека искусства.

Клим спрятал находку и покинул галерею. Он скользил взором по фасадам, пока не зацепился за понятный без слов символ: два скрещенных ружья на вывеске. Оружейный магазин. То, что нужно.

Дверь, выкрашенная густо-зелёной эмалью, облупившейся под южным небом, поддалась с тихим скрипом.

Над входом звякнул колокольчик. В помещении пахло ружейным маслом, деревом и сталью. За прилавком пожилой синьор, сдвинув очки на кончик носа, посмотрел на вошедшего поверх оправы.

Ардашев молча выложил на прилавок первую находку и, подняв глаза на хозяина, вопросительно указал сначала на неё, а потом на застеклённые шкафы с оружием.

Продавец понял его без труда. Он взял патрон двумя пальцами, поднёс к глазам, и по его губам скользнула едва заметная усмешка.

— Ah, una di queste… per i revolver da borsetta[59], — начал он по-итальянски и покачал головой с видом знатока, разглядывающего детскую игрушку, но тут же осёкся, встретившись с непроницаемым выражением лица посетителя, и сразу же перешёл на французский:

— Месье говорит по-французски?

— Да.

— Прекрасно! — просиял хозяин лавки. — Так вот, месье, это заряд для самого простого оружия самообороны. Для дамской сумочки или кармана жилета. У нас их называют револьверами консьержей.

Он развернулся и, порывшись под прилавком, извлёк на свет изящный, почти миниатюрный револьвер. Его никелированный корпус тускло поблёскивал, а складной спусковой крючок без скобы был плотно прижат к рамке, делая оружие гладким, как речной голыш. В отличие от дорогих моделей, у этого был заметный внешний курок, но его спица была сглажена, чтобы не цепляться за одежду. Маленькая рукоять из чёрного эбонита казалась игрушечной.

— Пожалуйста, месье. Классический карманный револьвер из Льежа. Двойного действия. Дёшево и сердито. Отдам за тридцать пять лир.

Ардашев взял оружие в руки, взвесил его на ладони и, рассматривая клеймо ELG на барабане, спросил:

— Насколько он эффективен?

Хозяин лавки улыбнулся:

— Можно наделать шуму и напугать бродягу в тёмном переулке. Это оружие последнего шанса.

— А прицельная стрельба? С какой дистанции?

— Десять шагов, месье. Пятнадцать, если у вас очень твёрдая рука и вам сопутствует удача. Это оружие для стрельбы почти в упор. С большего расстояния… ха! Пуля разве что оставит синяк или запутается в складках плотного пальто.

Ардашев оставил револьвер на прилавке, сунул патрон в кармашек и проговорил:

— Пожалуй, зайду позже.

Колокольчик над дверью коротко звякнул ему вслед.

Уже на улице он закурил и вновь вспомнил недавнюю картину: фигуру на другой стороне площади, вспышку и звук выстрела.

«Что за чертовщина? — тяжело вздохнув, подумал он. — Горе-стрелок стоял от меня примерно в сорока шагах и палил. Неужели он не понимал, что убить меня невозможно?»