Новый день встретил Ардашева тяжёлым небом, нависшим над морем, которое напоминало потускневшее от времени серебро. Вчерашний визит к дону Сальваторе оставил неприятный осадок. В памяти остались неясные намёки и весьма грубая манера общения. В любой другой ситуации Клим не стал бы терпеть подобное поведение собеседника и тут же поставил бы его на место. Сфинкс уподобился пауку, дёргающему липкие нити, чтобы перед расправой поиздеваться над мухой, уже попавшей в его сети. И теперь, стоя на балконе, дипломат взвешивал каждое слово из того разговора: «Ищи того, кто путает стилет с кистью».

Но можно ли верить каморристу? Ардашев никак не мог прийти к однозначному ответу: что это было? Стремление навести его на ложный след, чтобы увести от самого себя? Или же прямой намёк на третье лицо? А что, если он хотел чужими руками устранить выскочку, нарушившего неписаные законы уголовного мира? Ведь Сфинксу не нужна лишняя кровь, бросающая тень на его репутацию. Ему нужен порядок, пусть и преступный, но понятный.

В любом случае дон Сальваторе вёл собственную партию, и не учитывать этого обстоятельства было бы непростительной глупостью.

Эти мысли не отпускали его и за завтраком. Их прервал официант, бесшумно поставивший на стол чашку с дымящимся кофе. Ардашев окинул взглядом зал ресторана: ранний час объяснял его пустоту. Лишь за дальним столиком у окна шелестел свежей газетой какой-то седовласый постоялец — по виду то ли француз, то ли немец.

Клим допил горячий напиток, промокнул губы салфеткой и поднялся из-за стола. Пора было действовать. Следующим пунктом его плана после беседы с доном Сальваторе значился золотых дел мастер Бруно, о котором вскользь заметила Аурелия. Правда, не исключались трудности с переводом, но Неаполь — не просто порт, а магнит для богатых путешественников со всей Европы.

Художники, оружейники, ювелиры, работающие в центре, не могут не знать хотя бы основ французского — универсального языка дипломатии и денег. В крайнем случае есть надежда, что они подскажут, где отыскать итальянца, говорящего по-французски. Связываться опять с нытиком Доменико совсем не хотелось.

И вскоре Клим, наняв экипаж, велел извозчику ехать на Виа Толедо. Гул толпы, грохот омнибусов и крики торговцев неслись отовсюду.

Решив пройтись пешком, он покинул коляску в самом начале улицы. Здесь, в сердце неаполитанской суеты, найти крохотную мастерскую, ютившуюся в подвале, оказалось задачей не из лёгких. Клим вглядывался в вывески и спускавшиеся вниз ступени, ведущие в полутьму цокольных этажей. Несколько раз он останавливался и, упоминая имя «синьор Бруно», пытался на ломаном франко-итальянском выяснить дорогу у лавочников, но те лишь пожимали плечами или разражались потоком гортанной непонятной речи.

Наконец, у очередной витрины с дешёвыми медными украшениями пожилой торговец, поняв слово gioielliere[53], махнул рукой в сторону тёмного проёма в стене соседнего дома. Оттуда вели вниз несколько щербатых каменных ступеней. Над входом висела потёртая временем табличка: «Il gioielliere, signor Bruno»[54]. Из мрачного чрева подвала тянуло сыростью и специфическим, едким духом травильной кислоты.

Ардашев спустился, и гул Виа Толедо мгновенно стих за спиной. Он оказался в тесной, заваленной всяким хламом каморке, освещённой одной-единственной электрической лампочкой без абажура. В дальнем углу, за верстаком, сгорбившись, сидел старик. Он походил на древнего гнома из германских сказок: крошечный, высохший, с седой бородой, почти скрывавшей лицо. На его носу сидели очки с толстенными, как дно бутылки, линзами, а на лбу была закреплена лупа на кожаном ремешке. Он что-то вырезал штихелем на серебряной пластине.

Заметив тень, перегородившую ему свет, он поднял голову. Глаза за стёклами очков казались неживыми, как у рыбы.

— Bonjour, monsieur, — начал Ардашев. — Je cherche un joaillier[55]…

Мастер нахмурился, не поняв ни слова, и проговорил что-то по-итальянски.

Клим повторил:

— Signor Bruno?

Ювелир повернул голову и прокричал вглубь каморки:

— Паоло!

Неожиданно перед глазами возник человек лет тридцати, смуглый, с копной чёрных вьющихся волос и с живыми глазами. Он был в жилете, брюках и сорочке с закатанными рукавами.

— Что желает месье? — обратился он к Ардашеву на беглом, почти без акцента, французском. — Я — Паоло. К вашим услугам.

— Весьма любезно с вашей стороны, — кивнул Клим. — Вы говорите чисто, как парижанин.

В глазах итальянца на миг блеснула тень ностальгии.

— Я там учился, месье. И не только языку. Я работал подмастерьем на Рю де ла Пэ, у самого Рене Лалика. Но… — он развёл руками, — захворала матушка. Пришлось вернуться. Париж — прекрасный город, если у тебя в кармане звенят наполеондоры. Без них он превращается в холодного и сурового отчима.

— Месье, меня зовут Клеман Ардашефф. Я представляю интересы семьи Монтесано.

Лицо Паоло вытянулось, и он торопливо перевёл:

— Он говорит, его фамилия Ардашефф… Он от Монтесано, нонно[56].

Хозяин медленно поднял голову. Клим продолжил, не меняя тона:

— Я пришёл справиться об одном серьёзном деле.

— У него важный вопрос! — почти скороговоркой выпалил Паоло.

— Синьор Бруно, я занимаюсь описью имущества покойного графа. Скажите, вы помните работу, которую выполняли для него недавно? Речь идёт о фамильном распятии.

Мастер устало протёр красные, воспалённые глаза и сказал:

— А, он… да… бедняга. Да, как же не помнить, — проскрипел он. — Приносил крест. Вещица старинная, красивая. Один камень почти вывалился.

Переводчик передавал смысл, и по мере рассказа в голосе старика зазвучали нотки профессионала, знающего цену своему ремеслу.

— Оправа пятнадцатого века, глухая; металл вокруг камня стёрся за столетия. Я ему и говорю: «Ваше сиятельство, тут бы по-хорошему новое обрамление отлить, по старинному образцу, чтобы как родное было. Работа тонкая, но оно того стоит». А он — в крик: «У меня нет ни времени, ни денег! Сделай что-нибудь! Просто закрепи, да покрепче!» — Он развёл руками. — Разве так можно? Это же произведение искусства!

— И что же вы предприняли?

— А что я мог? — безнадёжно вздохнул хозяин. — Отливать новую оправу — это дорого и долго. Заказчик был не готов платить. Я поступил так, как сделал бы всякий ювелир: взял паяльник и капнул крошечную — с булавочную головку — частицу золотого припоя прямо на стыке старого обрамления и камня. Маленькую такую кляксу. Сбоку, чтобы не бросалось в глаза. Закрепилось намертво. Некрасиво, конечно, если под лупой смотреть. Варварство, по правде говоря. Но он сказал: «Главное — чтобы держалось!» Так я и поступил.

— То есть, если я правильно вас понял, на подлинном кресте, на обрамлении одного из рубинов, есть маленький, но заметный дефект? След кустарного ремонта?

Бруно резко кивнул, и в его ответе послышалась горечь. Переводчик передал его с тем же сожалением:

— Именно! Крохотная, уродливая клякса на безупречном золотом теле.

Мастер повернулся к верстаку и снова опустил на глаза лупу с кожаным ремешком, словно отгораживаясь от неприятного разговора. Уже не обращаясь к посетителю, он пробормотал:

— Единственный плюс во всей этой истории заключается в том, что распятие получило отличительный знак. И его теперь невозможно подделать.

Переводчик повторил.

— Почему?

Паоло выслушал ответ старика и проговорил:

— Потому что всякий фальсификатор будет стремиться к идеалу. Он создаст совершенное произведение и не пойдёт на воспроизведение столь позорного и варварского дефекта, уменьшающего стоимость вещи. Да и откуда ему знать, что рядом с камнем есть эта клякса?

— Благодарю вас, — произнёс Клим, доставая из бумажника несколько банкнот. — Это за беспокойство.

Паоло удивлённо посмотрел на деньги, потом на Ардашева и сказал:

— Месье, если вам ещё понадобится переводчик… я к вашим услугам. Я бываю здесь каждый день.

— Я запомню. Спасибо.