Ровно в девять вечера у входа в отель «Бристоль» остановился наёмный фиакр. Из него показался Доменико. Ардашев уже ждал его в вестибюле. Клим, облачённый в тёмный сюртук, молча кивнул своему грустному спутнику.
Экипаж двинулся к Ривьера-ди-Кьяйя — в самое сердце ночной жизни Неаполя, и при каждом толчке Доменико вздрагивал, словно от удара. Он сидел, сжавшись в комок, и его пальцы нервно тарабанили по подлокотнику.
— Мы едем на смерть, месье, — бормотал он. — Вы ведёте нас обоих на заклание. Сфинкс — это не человек, это демон во плоти.
Ардашев молчал, глядя в окно на тёмные, неузнаваемые улицы. Дневной Неаполь, пёстрый и крикливый, исчез. Ночью город казался иным — тихим, но полным скрытых угроз. Из узких, погружённых во мрак переулков несло гнилью и дешёвым вином, а из подворотен на свет от каретных фонарей взирали завистливые лица городской бедноты. В канавах носились крысы.
Ещё учась на разведочных курсах при Осведомительном отделе МИД России, Ардашев усвоил, что каморра — это не просто банда, а целое государство в государстве, со своими законами, судом и жуткой, почти мистической репутацией. В памяти всплыла легенда о возникновении тайного союза, о трёх кавалерах — испанце, сицилийце и неаполитанце, — заложивших основы братства чести и ножа.
Он хорошо уяснил её структуру: три ключа — золотой, серебряный и железный, служащие для Бога, для Общества и для «безвестных мерзавцев». Помнил и страшные обряды посвящения, превращавшие обычных преступников в членов тайного ордена. Чтобы стать полноправным каморристом, новичок, пиччотто, должен был пройти дуэль на кинжалах с учителем или другим назначенным членом. Под тазом с красным платком, в кругу братьев, будущему неофиту надлежало пролить кровь — свою или чужую. Победителю в этом поединке предписывалось ранить противника и, в знак вечной связи, высосать выступившую каплю из пореза, чтобы получить право поцеловать руку своему начальнику. Клятва верности, жестокий ритуал, превращающий уличного воришку в солдата тайной армии.
Ардашев отвёл взгляд от окна. Человек, к которому они ехали, был не просто бандитом. Он являлся верховным жрецом этого жестокого культа, главой каморристов, вероятно, прошедшим все ступени преступного ада. Для него дуэль на ножах и клятва на крови были не метафорой, а этапами карьеры.
— Вы не понимаете, с кем связались, — не унимался Доменико. — Полиция, судьи, портовые чиновники — все едят с его руки. Если он прикажет, нас утопят в заливе, и никто никогда не найдёт ни меня, ни…
Клим повернулся к нему:
— Успокойтесь. Страх делает вас глухим и немым, а мне вы нужны зрячим и с ясным умом.
— Нас зарежут, как кроликов, — выдохнул секретарь.
— Перестаньте ныть. Возьмите себя в руки.
— Вы сбежите в Париж, а мне предстоит жить в Неаполе до тех пор, пока эта самодовольная дрянь не изволит поделиться со мной упавшим на её голову состоянием. Как же я её ненавижу! — выговорил он и сжал кулаки.
Клим ничего не ответил. Тем временем экипаж остановился перед зданием, похожим на прочие: такой же камень, изящные кованые балконы и высокие окна, закрытые ставнями. И лишь одна деталь нарушала эту благородную картину — неприметная боковая дверь, скрытая в глубокой тени платана. Едва они подошли к ней, как она отворилась. На пороге появился широкоплечий мужчина в строгой ливрее, с непроницаемым, словно высеченным из камня, лицом.
— Синьор Вити, добрый вечер! — проговорил он и, окинув Ардашева подозрительным взглядом, спросил: — Этот господин с вами?
— Да, это мой знакомый месье Ардашефф. Он приехал из Франции. И у него есть дело к дону Сальваторе.
Привратник кивнул и, отступив в сторону, дал им войти, но дальше не повёл.
Он махнул рукой вглубь зала, и оттуда из тени колонны выступил другой человек — мужчина в тёмном костюме и с таким же неподвижным лицом.
— Прошу за мной, — тихо скомандовал он и повёл визитёров.
Они прошли через игорную залу, в которой слились воедино щелчки фишек, шуршание сдаваемых карт и возгласы крупье у рулеточного стола. На зелёном сукне властвовали азарт, расчёт и капризная фортуна. Затем пришлось подняться по лестнице в коридор второго этажа. Проводник остановился перед двустворчатой дверью.
— Подождите здесь, — бросил он и, постучав, проскользнул внутрь, но вскоре вновь появился. — Дон Сальваторе ждёт, — сказал он и отступил в сторону, кивком приказывая войти.
Первым, почти боком, в комнату просочился Доменико, за ним шагнул Ардашев. Их тут же окутал густой сигарный дым, смешанный с терпким ароматом коньяка. В просторном, с плотно задвинутыми шторами помещении единственным источником света была лампа под низким зелёным абажуром. Она освещала круг игорной поверхности, четырёх мужчин вокруг и то, ради чего они здесь собрались.
На зелёном сукне небрежным ворохом лежали банковские билеты и золотые маренго[46]. Рядом с ними виднелись расписные карты неаполитанской колоды — с мечами и дубинками вместо привычных пик и треф. Шла напряжённая партия в скопоне[47], и всё внимание игроков было приковано к ней. Они негромко переговаривались на гортанном местном диалекте, полностью поглощённые расчётом ходов.
В тот миг, когда дверь отворилась, один из игроков как раз накрыл своей картой две другие и уже протянул руку, чтобы сгрести взятку вместе с заветной сеттебелло[48] — семёркой монет. Но движение его замерло на полпути. Игра стала. Разговоры смолкли. Четыре пары глаз, до этого следившие лишь за картами, поднялись на вошедших.
В глубине комнаты, спиной к стене, в массивном кресле восседал дон Сальваторе. Сфинкс.
Он казался почти бесплотным — худой, тщедушный на вид, с узкими, сухими плечами и бледной пергаментной кожей, туго обтягивающей острые скулы. В его облике не было ничего от привычного образа громилы-каморриста, но исходящая от этой тонкой фигуры ледяная, гипнотическая уверенность мгновенно заставляла забыть о его физической хрупкости.
Головы он не поднял. Сперва на сукно стола легла карта. Затем кончики его тонких, похожих на птичьи когти пальцев небрежно сдвинули к центру пару фишек. Лишь после этого рука взяла стакан с янтарной жидкостью. Дон Сальваторе сделал маленький, выверенный глоток и только тогда вскинул на вошедших глаза.
Его холодный, пронзительный взгляд остановился на них. Абсолютно бесстрастный: ни интереса, ни гнева. Лишь ледяное спокойствие удава.
За спиной щёлкнул замок. Дверь затворилась, отрезая путь к отступлению.
— Доменико, ты привёл в мой дом чужака. У тебя должны быть на это очень, очень веские причины, — тихо произнёс он по-итальянски.
Секретарь затрясся и от волнения не смог произнести ни слова.
Клим сделал шаг вперёд. Сфинкс медленно перевёл на него пустой, немигающий взгляд.
— Bonsoir, monsieur, — буднично произнёс Ардашев на безупречном французском.
Доменико, облизнув пересохшие губы, пролепетал по-итальянски:
— Он… он желает вам доброго вечера, дон Сальваторе.
Сфинкс молчал, и его взгляд обретал свинцовую тяжесть.
— Я пришёл поговорить о графе Винченцо Монтесано, — продолжил Ардашев, не получив приглашения сесть.
Доменико поспешно перевёл, и в глазах Сфинкса промелькнул интерес.
— Что значит поговорить? — усмехнулся он. — У меня нет времени для пустой болтовни. Кто ты такой?
Доменико переводил.
— Я представляю интересы семьи графа.
— Интересы мертвеца? У покойников нет интересов.
— Вы правы, но у живых есть обязательства. Наследницу волнует один вопрос: можно ли считать, что все ваши дела с почившим графом закрыты?
Сидящие за столом молчали. Дон Сальваторе тянул с ответом. Доменико выглядел так, будто вот-вот упадёт в обморок.
Сфинкс наконец проронил:
— Переведи ему, Доменико. Граф Монтесано был дураком. Жадным дураком. Он попытался украсть то, что я уже считал своим. В моём мире за это платят. И он рассчитался. Это не имеет отношения к его семье. Это был деловой вопрос между ним и мной. Он закрыт.
— Нет ли у вас предположений, кто его убийца?
— А ты хитёр, француз. Ты хочешь узнать у меня, не я ли приказал с ним расправиться, да? Я не встречал ещё человека, позволяющего себе разговаривать со мной так смело. Но я отвечу: грех убийства графа на мне не лежит. Так и передай его жене. А теперь уходи.
Но Ардашев не сдвинулся с места и сказал:
— Благодарю вас за откровенность, дон Сальваторе. Ваш ответ проясняет вопрос со смертью конте Монтесано. Но, к сожалению, он порождает другой. — Клим достал из внутреннего кармана сложенный листок и положил его на зелёное сукно стола. — Сегодня ночью в моё окно влетел камень с привязанной к нему запиской. Разве она не имеет отношения к той организации, которую вы представляете?
В комнате повисла абсолютная тишина. Сфинкс взглянул на кусок бумажки, потом на Ардашева, потом снова на бумажку. Он не прикоснулся к ней, а лишь наклонил голову, изучая рисунок «Чёрной руки».
И тут произошло немыслимое. Уголки его тонких губ дрогнули, и через мгновение узкие плечи Сфинкса затряслись в приступе смеха. Он хохотал так громко, что у него выступили слёзы. Затем вытер глаза белоснежным, квадратами отглаженным платком и сказал:
— Переведи ему, Доменико. Mano Nera… Боже мой, «Чёрная рука»! Так неаполитанских детишек стращали во времена моего деда. Это же балаган. — Он провёл по чёрному контуру изображения кончиком ногтя, затем поднёс палец к носу и понюхал. — Угроза смешная и дешёвая, но краска дорогая… Кто-то в городе, по-моему, заигрался. Он бросает тень на мою репутацию и создаёт хаос. Этот кто-то убил графа, зная о его долге передо мной. А теперь он пытается напугать тебя, используя моё имя. Это нарушает гармонию, которую я строил годами. — Его взгляд стал ледяным. — Ты мне не нравишься, чужак. Но я дам тебе совет: ищи того, кто путает стилет с кистью. Кто пытается писать кровью, как краской. А теперь уходи. И забери свой мусор. Он пачкает мой стол.
Сфинкс кивком указал на дверь.
Клим положил записку в карман и зашагал к выходу.
Доменико, кланяясь и пятясь, вышел из комнаты. Он семенил за Ардашевым, то и дело спотыкаясь, пока наконец они не оказались на улице. Секретарь прислонился к стене и, хватая ртом воздух, проронил:
— Madonna santissima[49]… Мы живы… — Но тут же вцепился в рукав Клима. — Что теперь с нами будет? А вы… вы даже не попрощались, не извинились… и вообще вели себя дерзко! Как вы смеете рисковать моей жизнью!
Ардашев резко одёрнул руку, вынул из портсигара сигарету и закурил. Пламя спички на мгновение выхватило из ночной темноты его спокойное, непроницаемое лицо.
— Уезжайте, месье! Умоляю вас, уезжайте сегодня же! — зашипел Доменико. — Вы всех нас погубите!
Клим не слушал его. «Сфинкс не просто снял с себя подозрения, — мысленно рассудил дипломат. — Он вынес приговор третьему, неизвестному игроку».
Ардашев докурил сигарету и спросил:
— Вы едете со мной или нанять вам экипаж?
— Как-нибудь сам доберусь! — зло процедил секретарь. — Откуда только вы свалились на мою голову!
— Как знаете, — безразлично проговорил Ардашев и остановил пустой фиакр. — Отель «Бристоль», — коротко бросил он кучеру.
Тот, услышав название лучшей гостиницы Неаполя, почтительно коснулся полей своего потёртого цилиндра и, хлестнув лошадь, покатил по притихшей улице.
Неаполь погружался в ночь. Желтоватый свет газовых фонарей выхватывал из мрака дома, деревья и случайных прохожих. Город напоминал угомонившегося старого пирата, который отгулял свой век, а теперь сидит у моря и перебирает в памяти былые абордажные схватки и чью-то пролитую кровь.
Коляска двигалась мимо окон, наглухо закрытых ставнями; за ними таилась чужая, неведомая жизнь. Изредка из тёмного проёма траттории доносились обрывки песни под аккомпанемент мандолины или взрыв хриплого мужского смеха, тонущего в тишине.
Проехав по набережной, Ардашев увидел, как лунный свет красит нежным сиянием спокойную гладь залива. Над этой мирной картиной возвышался Везувий. Его массивный силуэт чётко вырисовывался на фоне ночного неба. Склоны вулкана погрузились в непроглядный мрак, но на самой его вершине, в кратере, переливалось едва заметное багровое мерцание.
Наконец экипаж начал долгий подъём по склону холма. Шум города остался далеко внизу, и лишь стук копыт по брусчатке нарушал безмолвие улицы. Когда фиакр остановился у парадного входа в «Бристоль», Клим почувствовал, будто вернулся из опасного плавания в тихую, надёжную гавань.
Он вошёл в ярко освещённый, безупречно чистый вестибюль. Стук маятника английских часов, блеск натёртых панелей и холодное сияние мрамора под ногами мгновенно вернули его в мир комфорта и роскоши.
Дежурный портье, увидев знакомого постояльца, тотчас вышел из-за стойки.
— Синьор Ардашев, вам два письма, — произнёс он с лёгким поклоном. — Их доставил курьер из российского консульства.
Клим кивнул, взял протянутые ему конверты и, не задерживаясь, направился к лестнице.
Поднявшись в номер, он не стал зажигать люстру, лишь щёлкнул выключателем настольной лампы. Мягкий свет упал на зелёное сукно стола. Сердце забилось чуть быстрее.
Оба конверта были надписаны знакомым, изящным почерком. Он взял костяной куп-папье[50], распечатал первый, с почтовым штемпелем Парижа.
«Мой милый Клим!
Ты не представляешь, какой сегодня был день! Papa решил, что мы должны задержаться в Париже, чтобы купить наряды к свадьбе, и мы бросились в этот восхитительный вихрь моды! Кружилась голова от шёлков, кружев, от самых невероятных шляпок. Я без конца вертелась перед зеркалами, и papa был так счастлив и горд, что я невольно смеялась вместе с ним. На несколько часов я забыла обо всём на свете, но только не о тебе, милый.
А сейчас наступил вечер. Я сижу в номере, заваленном коробками с самыми модными и красивыми вещами, а мне грустно… Мне не хватает тебя… И почему-то именно сейчас, среди всей этой парижской роскоши, я так ясно вспомнила тот день в Ницце, когда ты спас меня от грабителя и даже, возможно, от смерти. Ты встал между мной и тем негодяем, и я сразу поняла — со мной ничего не случится[51]. Ты был такой сильный, такой решительный. Знаешь, никакие платья и драгоценности в мире не стоят и сотой доли того чувства, которое я ощущаю, когда ты рядом.
Я пишу тебе, и мне кажется, что ты сейчас здесь, со мной. И мы разговариваем. Просто так, ни о чём! Это же так прекрасно — беседовать с любимым человеком, не подбирая слов. Я бы рассказала, как шуршала бумага в магазине мадам Ланвин и как смешно морщил нос papa, выбирая мне перчатки. Я закрываю глаза и представляю, что ты сидишь в кресле напротив и улыбаешься, слушая мою болтовню.
Думай обо мне, мой родной, так же, как я о тебе!
Твоя Вероника. Париж, 30 марта».
Ардашев отложил письмо, взял второе и вскрыл его с тем же трепетом.
«Мой милый Клим!
Пишу тебе сразу по возвращении из ателье месье Жоли: у нас сегодня целый спектакль вышел. Папа решился наконец сменить свой фрак допотопного покроя. Но стоило портному предложить самый новый фасон — короче полы, выше талия, уже лацканы, — как папа упёрся: „Хочу новый, но только прежнего вида!“ Хозяин, всплескивая руками, уверял, что мода ушла далеко вперёд и что на смену сюртукам уже приходят пиджаки. Подмастерья тоже поддакивали, показывали выкройки, а папа — ни в какую. В конце концов сошлись на компромиссе: ткань — лучшая в нынешнем сезоне, а шить решили по старым лекалам. Месье Жоли, правда, выпросил себе право слегка осовременить линию лацканов, да и то папа вздохнул так трагически, будто ему предложили маскарадный костюм.
Я ужасно по тебе скучаю. Всё чаще вспоминаю наш вечер в Ницце — тот самый, когда мы вышли из полицейского участка, и ты, не говоря ни слова, повёл меня в самый роскошный ресторан, словно хотел смыть мою тревогу вином и музыкой. Помню, как ты, едва скользнув взглядом по меню, велел принести дюжину огромных маренн на льду, местного морского волка, запечённого с фенхелем, и бутылку сухого шабли урожая 1893 года. Я тогда не могла поверить, что сижу рядом с человеком, спасшим от смерти самого премьер-министра Франции[52]. И если бы не инспектор Бертран, я бы и не узнала, что ты кавалер ордена Почётного легиона! Но ты скромно молчал. Как же было нам хорошо вместе!
Если честно, я очень боюсь за тебя. Уж очень опасные у тебя командировки. Возвращайся скорее…
А Париж сегодня пахнет дождём и фиалками. Папин фрак, наверное, уже кроят, и месье Жоли всё ещё мечтает дожать папу уговорами до современных пиджачных линий. Посмотрим, кто победит — мода или упрямство.
Пожалуйста, обними меня мысленно крепко, как тогда, у дверей ресторана. Помнишь?
Твоя навсегда, Вероника, 31 марта, Париж».
Клим отложил второе письмо и долго сидел неподвижно, глядя в темноту за окном. Эти два листка бумаги, проделавшие путь через всю Европу, были сейчас единственной приятной реальностью в его запутанной и опасной неаполитанской жизни. Всё остальное — убийство, интриги, каморра, цинизм Марко Ринальди, намёки Аурелии и страх Доменико — казалось событиями из другого мира.
Ардашев не мог оставить письма без ответа. Его рука, привыкшая к составлению сухих дипломатических отчётов, сама потянулась к перу.
«Моя несравненная Вероника!
Твои письма дошли до меня, словно дуновение тёплого ветра, прорвавшегося сквозь череду холодных и пустых дней. Ты не представляешь, что они значат! Читая их, я слышу твой голос, чувствую запах твоих волос и на мгновение забываю, где нахожусь и зачем. Спасибо тебе за это, моя радость.
Не тревожься обо мне. Со мной всё в полном порядке. Дело, которым я занимаюсь, оказалось сложнее, чем я думал, но оно не представляет для меня никакой опасности. Это скорее скучная бумажная работа, чем нечто иное. Здесь, в Неаполе, действительно очень солнечно, но вся эта красота кажется мне унылой без тебя. Я часто стою на балконе и мечтаю лишь о том, чтобы ты была рядом.
Я тоже помню всё. Нашу прогулку по набережной, шум волн и нашу любимую скамейку. Эти воспоминания — моя отдушина. Они греют меня лучше любого южного солнца.
Поверь, я сделаю всё, чтобы моя командировка закончилась как можно скорее. Каждая минута разлуки — это украденное у нас время. Жди меня и знай, что где бы я ни был, все мои мысли только о тебе.
Крепко обнимаю тебя и люблю. Навеки твой, Клим».
Он запечатал конверт и положил его на край стола, чтобы отдать портье утром. Затем вновь вышел на балкон и закурил. Неаполь утонул в ночи. Далеко внизу, в чёрной воде залива, дрожали отражения звёзд и мерцающих огней. Он снова подумал о Сфинксе, о художнике Вьери, о записке с «Чёрной рукой». Игра становилась всё опаснее. Но теперь он не сомневался, что выполнит поручение консула и вернётся туда, где его ждёт счастливая жизнь — в Россию.