I

Ночь была тихой и тёплой. Сквозь распахнутые балконные двери в номер проникал свежий морской бриз, смешанный с густым настоем цветущих олеандров, под тихий, едва слышный шёпот прибоя.

Перед тем как уснуть, он вновь перечитал последние, уже заученные наизусть строки: «…милый, милый Клим, я безумно счастлива, что встретила тебя…». Усталость наконец взяла своё. Веки отяжелели, и пальцы, державшие письмо, разжались. Письмо выскользнуло из руки и бесшумно опустилось на ковёр, точно осенний лист, упавший с дерева. Лёгкий ветер, влетевший в комнату, ласково зашелестел бумагой, словно хотел прикоснуться к нежности этих строк, и к тому далёкому счастью, что ожидало постояльца за тысячу вёрст отсюда. Впервые за много дней, убаюканный мыслями о любимой и мерным плеском моря, он спал глубоко, без сновидений, чувствуя, как напряжение первых дней расследования покидает его.

Ардашев проснулся от дребезжащего звона разбитого стекла, разлетевшегося по комнате. Не зажигая света, он тихо скользнул к стене, прислушиваясь к уличному шуму. Тишина. И только тогда Клим щёлкнул латунным выключателем. Картина была банальной: одна из створок балконной двери, выходившей на залив, превратилась в паутину трещин с дырой посередине. На ковре чернел булыжник, похожий на надкусанное яблоко, с привязанной к нему запиской.

Он поднял камень и развернул клочок дешёвой обёрточной бумаги. Перед глазами возникли печатные буквы. Три итальянских слова были понятны и без переводчика: «Vattene o muori!» (Уезжай или умрёшь!). Под надписью была выведена Mano Nera, или «Чёрная рука», — смертный приговор, вынесенный тайным судом.

Клим поднёс записку ближе к лампе: рисунок выполнен не карандашом и не тушью. Цвет пресловутой «Чёрной руки» имел какой-то неестественный матовый оттенок, словно сам дьявол начертал изображение собственной тёмной кровью.

Ардашев уже почти оделся, когда в дверь постучали. На пороге возник коридорный.

— Madonna mia[44]… — пробормотал он, глядя на осколки стекла.

— Как видите, разбито стекло, — ответил Ардашев по-французски и протянул камень, но уже без записки.

Тот взял его, осмотрел, кивнул и со словами: «Un momento, per favore!»[45] — исчез. Вскоре он вновь появился, но уже с портье.

— Месье, — проговорил пожилой, седовласый мужчина, — мы сейчас наведём здесь порядок, а утром заменим стекло. Позвольте предложить вам выпить кофе внизу, пока Рональдо займётся уборкой?

— Я бы хотел попросить у вас электрический фонарь или, на худой конец, керосиновую лампу, чтобы осмотреть газон под окнами. Возможно, удастся отыскать следы злоумышленника.

— Хорошо. Я помогу вам.

Через пару минут Клим и портье уже стояли под балконом. Луч фонаря выхватывал из темноты кустарник и цветы. Никаких отпечатков обуви не было.

— Вот здесь примята трава, — проронил Клим. — Очевидно, злоумышленник отсюда и бросил камень.

— Но зачем?

— Вот и я хотел бы это знать.

— Месье, — с тревогой в голосе произнёс портье. — Если угодно, мы можем предоставить вам другой номер с окнами во двор. Там вы будете в безопасности.

— Благодарю, но в этом нет надобности.

— Тогда вы уже можете вернуться к себе. Уборка, должно быть, закончена. Кофе прикажете принести в номер?

— Пожалуй, он ни к чему.

— Как угодно.

Вернувшись в комнату, Клим разделся и вскоре заснул.

Утро встретило его ярким солнцем и безмятежной синевой залива. В ресторане отеля, как и вчера, звенели столовые приборы и пахло свежесваренным кофе. Клим заказал кофе с молоком и сфольятеллу — хрустящую слоёную булочку с творожной начинкой. Он отломил кусочек, поднёс ко рту, но вкуса почти не почувствовал. Вся эта солнечная благодать, вид на море, изысканная еда — всё меркло перед одной картиной, неотступно стоявшей перед его мысленным взором: чёрная ладонь на дешёвой обёрточной бумаге — знак смерти.

II

Ардашев нанял экипаж у отеля, и тот покатил опять в сторону переулка Семи Скорбей к палаццо Монтесано.

На Виа Толедо у пекарни теснился народ. Там по-прежнему, как и во время посещения Неаполя великим беллетристом Александром Дюма, подавали горячие лепёшки с мелкой рыбёшкой, с сыром и помидорами со шпиком, и бог его знает, с чем ещё! Это была всё та же еда бедняков — сытная, дешёвая и пёстрая. Но рядом с ней уже воцарилась новая мода, рождённая в монарших покоях. «Маргарита»! Пицца, созданная как гимн патриотизма для королевы Маргариты — с триколором из томатов, моцареллы и базилика — совершила настоящий переворот. Она вознеслась из уличной толпы, став элегантной иконой, общепризнанной фавориткой, перед которой меркли все прочие, более грубые начинки.

Но Неаполь — родина не только пиццы, но и длинной пасты. И действительно, стоило экипажу свернуть в более узкий переулок, как перед Ардашевым открылась картина, подобная той, что он уже видел, когда взбирался на холм Вомеро. Воздух здесь был пронизан не горечью печного угля, а ароматом сохнущего теста. Длинные золотистые нити, развешанные на тонких жердях от дома к дому, колыхались на ветру, словно диковинные занавеси. Под этими съедобными гирляндами кипела жизнь: повара продавали дымящиеся порции прямо из котлов. Как и лепёшки, их ели тут же, на ходу, ловко подхватывая руками и с аппетитом заглатывая. Это была вторая душа города, не менее громкая и сытная, чем её соперница, но более древняя и основательная. Целые кварталы превратились в фабрики под открытым небом, а прозвище «макаронники» намертво прилипло к горожанам по всей Италии.

Четырёхэтажное палаццо Монтесано встретило Ардашева знакомым, чуть поблёкшим величием.

Клим расплатился с извозчиком и вошёл в дверь под вывеской «Антиквариат Монтесано».

Доменико сидел за конторкой как обычно: без сюртука, в жилетке и с закатанными рукавами. Он перекидывал костяшки счётов и что-то записывал в толстой бухгалтерской книге.

— Месье Ардашефф, — вымолвил он, поднимаясь, — контесса должна скоро воротиться, но я, как всегда, к вашим услугам.

— Смотрите, что у меня есть, — проговорил Клим и положил перед ним ту самую записку, брошенную ему в номер.

Итальянец отшатнулся от стола, а его глаза расширились от неподдельного ужаса.

— Нет… — прошептал он в растерянности. — Нет, нет, это невозможно… Откуда это у вас?

— Ночью в окно моего номера бросили камень, а к нему привязали вот это послание.

— Mano Nera… — выдохнул секретарь, переводя взгляд с записки на непроницаемое лицо Клима. Он опустился на стул и, обхватив голову руками, простонал: — Я знал! Я знал, что этим всё кончится! Вы должны уехать! Сию же минуту! Слышите? Спасайтесь, пока они вас не нашли и не зарезали в подворотне!

— Кто «они»? — голос Ардашева похолодел.

— Кто? — Доменико истерически рассмеялся и подскочил. — Вы спрашиваете, кто? Это они! Каморра! Люди Сфинкса! Господи, вы влезли в самое змеиное гнездо, месье!

— Сфинкс? Полагаю, что это какой-то теневой король Неаполя?

— Король? — Доменико метнул в Клима безумный взгляд. — Он не король. Он — чума! Он — смерть! Вы не понимаете… Сфинкс не прощает, когда лезут в его дела. А граф… отец, бедный глупец, он думал, что сможет его обмануть! Вот поэтому его и убили!

Он снова опустился в кресло, и его плечи поникли.

— Это он убил отца. А теперь они убьют и вас. Эта метка… это приговор. Они дали вам шанс уехать. Воспользуйтесь им! Бегите!

Ардашев взял со стола записку и, убрав в карман, сказал:

— Расскажите мне о делах графа и этого Сфинкса.

Доменико вздрогнул, словно по нему пустили ток.

— Вы с ума сошли? Рассказать? Чтобы они прислали мне такую же записку? Нет! Ни за что! Я ничего не знаю. Отец не посвящал меня в свои дела. Я был лишь секретарём.

— Не лгите мне, Доменико, — повысив голос, проговорил Ардашев. — Вы были не просто секретарём. Вы были его доверенным лицом, его правой рукой. Вы знаете всё. И вы мне всё расскажете.

— Никогда! — выкрикнул тот. — Я хочу жить!

Ардашев помолчал, давая возможность итальянцу успокоиться.

— Хорошо, — произнёс он наконец. — Если вы не хотите говорить со мной, возможно, вы будете более сговорчивы с контессой. Я уверен, она найдёт способ вас… попросить. Женское обаяние, знаете ли, творит чудеса. Особенно обаяние женщины, которая скоро унаследует всё, что осталось от этого дома, и будет решать, кто здесь останется служить, а кого вышвырнут вон.

Доменико сглотнул слюну, а потом поднял на Ардашева затравленный взгляд.

— Вы… вы дьявол, месье.

— Я просто хочу знать правду, — отрезал Клим.

Секретарь тяжело вздохнул и начал вещать:

— Всё началось пять лет назад. На наших угодьях, у подножия Везувия, крестьяне случайно наткнулись на остатки древнеримской виллы. Они сообщили отцу, и он немедленно всё засекретил. Он понимал, что, если об этом узнают власти, они конфискуют землю для раскопок, а ему выплатят гроши. Отец связался с синьором Сальваторе, прозванным Сфинксом. Они заключили сделку. Граф предоставляет территорию, а Сфинкс — людей для проведения работ и, что важнее, каналы для сбыта сокровищ. Фрески, мозаики, статуи, драгоценности… всё это уходило за границу, в частные собрания американских миллионеров и английских лордов. Это была своеобразная золотая жила. Между собой они называли её «Нашими Помпеями». Но потом и она истощилась. И вот тут отец совершил ошибку. Он решил, что может обмануть Сфинкса. Последняя находка была неожиданной и сенсационной — мраморный бюст юного Антиноя, почти идеальной сохранности. Дон Сальваторе уже нашёл покупателя в Нью-Йорке. Но отец тайно договорился с другим коллекционером, английским лордом… Он хотел продать бюст за спиной у партнёра, а самого Сфинкса уверить, что бюст украли. Думал, что получит двойную цену. Но дон Сальваторе узнал о замысле отца раньше, чем тот собирался провернуть аферу.

— Кто же ему сообщил об этом?

— Не знаю! У него глаза и уши по всему городу. Он вызвал отца на встречу. Между ними произошёл какой-то разговор. Графу пришлось не только расстаться с бюстом, но и выплатить солидную сумму за попытку обмана.

— Сколько?

— Он мне не сказал. И я уверен, — секретарь понизил голос, — каморра вынесла отцу смертный приговор. Они не прощают лжи.

— Вы хотите сказать, что Сфинкс послал к графу своего человека, и тот расправился с ним с помощью баллока в его кабинете?

— Естественно!.. Теперь вы понимаете, с кем имеете дело? Уезжайте, месье. Забудьте об этом. Это не ваша война.

Ардашев задумчиво погладил тонкую нитку усов и сказал:

— Я хочу встретиться с ним.

— С кем? — округлив глаза, прошептал секретарь.

— Со Сфинксом.

Доменико вскочил и прокричал:

— Вы меня не слышали? Встретиться с ним — значит погибнуть! Он не разговаривает с такими, как вы! Он убивает!

— Тем не менее, — невозмутимо произнёс Ардашев. — Где его можно найти?

— Вы серьёзно?

— Вполне.

Доменико махнул рукой.

— А Бог с вами! Делайте, что хотите. Каждый вечер он играет в карты в закрытом клубе «Сирена».

— Значит, мы пойдём туда сегодня вечером, — спокойно заключил Ардашев. — Будьте у моего отеля в девять. Ни минутой позже.

— Но… месье… — пролепетал Доменико.

— В девять, — отрезал Клим, не оставляя места для возражений. — А до тех пор вы свободны. Кстати, где это находится?

— Это набережная, идущая вдоль парка Виллы Комунале. Она застроена аристократическими палаццо и роскошными доходными домами. С одной стороны — фасад респектабельности. С другой — близость к порту и к более народным кварталам. Это идеальное место, где криминальный мир соприкасается с высшим светом. Но доступ туда открыт только своим. Вас не пустят даже на порог.

— Пропустят, если вы будете со мной. Вы бывали там с отцом. И вас наверняка знают в лицо. Ведь так?

— Меня не будет ни в девять, ни в десять — никогда! Я рассказал всё, что знал! Мой долг выполнен. Оставьте меня в покое.

— Вы пойдёте со мной, — твёрдо сказал Ардашев.

— Ни за что на свете! — крикнул Доменико, его голос сорвался. — Я ещё хочу жить!

— О чём спор, господа?

В дверях, как в картинной раме, возникла Аурелия. Она сняла шляпку с вуалью и перчатки.

— Контесса… — пробормотал Доменико, съёжившись.

Ардашев поклонился.

— Я рассказывал Доменико, что сегодня ночью в мой номер залетел камень с запиской. Вот этой, — Клим протянул кусок обёрточной бумаги.

Она взяла его и, пробежав глазами текст, вернула.

— И что вы намерены делать, месье Ардашефф?

— Я хочу встретиться с человеком, который, по моим предположениям, стоит за этим посланием. С неким Сфинксом. Синьор Доменико любезно согласился сопровождать меня и помочь с переводом.

— Я не соглашался! — взвизгнул секретарь. — Контесса, он хочет погубить и себя, и меня!

Аурелия перевела ледяной взгляд на пасынка.

— Доменико. Сегодня я в очередной раз была у нотариуса. Выяснилась прелюбопытная деталь. Оказывается, мой муж только распускал слухи о своём банкротстве. А на самом деле он был владельцем значительного состояния. Как я понимаю, он скрывал это даже от вас. После него обнаружились не только земли, но и ценные бумаги, и даже солидный вклад в швейцарском банке. Я полагаю, что он специально устроил этот цирк с аукционом, чтобы недоброжелатели не тревожили его, видя его бедственное положение. Более того, опасаясь покушения, он написал завещание. Всё принадлежит мне. Да, он меня очень любил, и я благодарна ему за это.

— А что же я? Мне совсем ничего не полагается? — дрожащим голосом осведомился секретарь.

— Там есть пункт, касающийся вас. И упоминается немалая сумма, но…

— Что? — переспросил он.

— Вы получите её только в том случае, если я, как главная наследница, подтвержу вашу преданность роду Монтесано.

— Как это понимать?

— Очень просто, — медленно произнесла Аурелия, надевая перчатку, — ведь безопасность рода Монтесано теперь — ваша прямая забота. Эти люди… Сфинкс… они были партнёрами мужа. Но теперь, когда его нет, они представляют угрозу всему, что он оставил. Угрозу моему наследству. И, следовательно, вашей доле в нём.

— Но как идти к нему? — пролепетал Доменико. — Он же убьёт нас!

— Один вы были бы для него никем. Но с месье Ардашеффом, иностранцем, вы находитесь под защитой французского консульства. Он никого не тронет, потому что побоится международного скандала. — Она посмотрела на Ардашева. — Месье, я полагаю, у вас есть план, как не дать себя убить в первые же пять минут?

— Безусловно.

— Доменико уже согласен. Правда? — спросила она.

Секретарь покачал головой и выдавил:

— Нет.

— А я говорю — да! Вы пойдёте с месье Ардашеффом, будете переводить каждое слово и сделаете всё, что он вам скажет. Иначе, клянусь памятью мужа, вы не получите ни единого чентезимо из его наследства и будете выброшены из этого дома в тот день, как я стану полноправной хозяйкой палаццо. Вам ясно?

Доменико смотрел на молодую мачеху с ужасом, точно жертва взирала на палача.

Медленно, как сломанная кукла, он опустил голову и прошептал:

— Да, контесса. Мне… ясно.

Аурелия улыбнулась, не пытаясь скрыть своего торжества.

— Прекрасно. Месье Ардашефф, — обратилась она к Климу уже совершенно другим, деловым тоном, — теперь вы можете продолжить расследование вместе с Доменико.

Клим покинул палаццо.

Остаток дня тянулся мучительно долго. Ардашев пытался читать, сидел в кафе на набережной, наблюдал за пёстрой толпой, но не замечал её. Он мысленно прокручивал разные варианты разговора со Сфинксом и его возможную реакцию. Следовало добиться желаемого, не уронив собственного достоинства. Тот факт, что встреча будет происходить на чужой, неизвестной территории — попросту говоря, в преступном логове, — добавляло напряжения. Стоило предусмотреть и возможные последствия незваного визита. «Если считать опасность по десятибалльной шкале, то я бы остановился на восьмёрке. Что ж, всё обстоит не так уж и плохо, если я способен спокойно оценивать ситуацию», — заключил Ардашев.