Вернувшись в гостиницу, Клим принял прохладную ванну, смывая с себя неприятные воспоминания от встречи с Фьораванти. Переодевшись, он уже собирался спуститься в ресторан, как в дверь раздался тихий, почти извиняющийся стук. Приоткрыв её, он увидел коридорного.

— Простите за беспокойство, синьор, — проговорил тот, протягивая миниатюрный конверт с виньетками. — Это просили передать вам.

Служащий поклонился и, не дожидаясь ответа, бесшумно удалился. Ардашев с любопытством взглянул на надушенное дорогим парфюмом послание. Он вскрыл конверт. Внутри на маленьком листке дорогой тиснёной бумаги каллиграфическим почерком было выведено всего несколько слов по-французски:

«Я в карете у входа в отель. Жду вас. Аурелия».

Это было не приглашение, а почти приказ. Клим спустился в вестибюль.

Перед гостиницей, чуть поодаль от вереницы наёмных экипажей, стояла закрытая карета тёмно-вишнёвого цвета с занавешенными окнами. Кучер, завидев его, услужливо распахнул дверцу, и Ардашева тотчас окутал знакомый аромат духов контессы.

— Месье Ардашефф, — почти пропела она ангельским голосом. — Нам необходимо поговорить без лишних ушей.

— К вашим услугам, мадам. Но к чему такая таинственность?

— Я не доверяю стенам палаццо. И не хочу, чтобы Марко или Доменико знали о нашей встрече. Есть место, где нам никто не помешает.

Она постучала веером по стенке, и карета плавно тронулась, увозя их в тишину аристократических переулков района Кьяйя. Экипаж въехал под тёмную арку и остановился в небольшом, совершенно безлюдном внутреннем дворике.

Ардашев помог Аурелии выйти. Она достала из ридикюля маленький ключ и, приблизившись к неприметной двери, открыла её. Они оказались в небольшом, но роскошно обставленном палаццо. В просторной зале горели свечи, их пламя отражалось в хрустале и серебре. На столе, накрытом для двоих, уже стояли изысканные яства и вино.

— Это мой маленький таинственный мир, — улыбнулась она. — Убежище. О нём не знает никто. Прошу.

На столе их ждало карпаччо из тончайших ломтиков осьминога, сбрызнутых лимонным соком и оливковым маслом, украшенное каперсами и розовым перцем. Рядом — тарелка с запечёнными артишоками, фаршированными нежной рикоттой и мятой. В центре возвышалось блюдо с телячьими медальонами под густым, бархатистым соусом из белых грибов, чей глубокий землистый аромат идеально переплетался со сложным букетом «Таурази».

— На сей раз я выбрала местное вино, — произнесла она, указывая на тёмную бутылку. — Но, уверяю вас, оно не уступит французскому. Его у нас ещё называют «Бароло Юга».

Ардашев наполнил бокалы. Вино оказалось густого рубинового цвета, почти непрозрачным. Оно источало сложный букет спелой вишни, табака и фиалки.

Клим сделал глоток и произнёс восхищённо:

— Какой благородный напиток! Превосходный выбор, синьорина!

— Я очень рада, Клеман, что смогла угодить вам, — произнесла контесса и, отставив бокал, добавила: — Ну, расскажите, мой дорогой сыщик, как продвигается расследование? Я сгораю от нетерпения.

— Я посетил нескольких человек, — начал он, отрезая кусочек нежного мяса. — Побывал в мастерской художника Вьери. Талантливый маэстро, но, кажется, дела его идут неважно. Он явно нуждается в заказах. Затем я нанёс визит финансисту, синьору Фьораванти.

При упоминании этого имени Аурелия брезгливо поморщилась.

— О, этот мерзкий боров! Он часто бывал у мужа и всякий раз глядел на меня так, будто заглядывал под юбку.

— Он подтвердил, что граф задолжал ему приличную сумму. Но у него железное алиби на вечер убийства. Он ужинал с начальником порта, у него есть дюжина свидетелей.

— Однако, как вы понимаете, данный факт ни о чём не говорит. У этого золотого мешка хватает людей. Любому из них он мог поручить убийство Винченцо.

— Да, я тоже думал об этом.

— Странно, — задумчиво произнесла она. — Вы рассказали мне о художнике, о ростовщике… Но почему вы молчите о встрече с Марко?

Клим отложил вилку.

— Я не хотел вновь касаться этой щекотливой темы, мадам. Мне показалось, это будет бестактно.

Аурелия тихо рассмеялась.

— Бестактно? О, Клеман, вы настоящий рыцарь! Я польщена тем, как вы поставили его на место. Знаете, я велела Доменико подробно отчитаться мне обо всех ваших похождениях.

— Неужели он дословно передал вам наш разговор?

— До последнего слова, — подтвердила она, и её глаза зажглись. — Он рассказал, как вы пригрозили этому хвастуну дуэлью за его болтовню. Никто и никогда не заступался за меня так, как это сделали вы. — Она подалась вперёд через стол, и дорогой шёлк её платья, облегающего грудь, маняще блеснул в сиянии свечей. — И да, Марко не солгал. У нас действительно было свидание в тот вечер. Мы расстались ровно в семь часов вечера, так что до этого времени его алиби — чистая правда. Но где он был потом, когда всё случилось? Этого я не знаю, Клеман… Как не знаю и того, устоял ли он перед ревностью. Но то, что я достигла определённого искусства в ласках, — тоже правда. Вы можете в этом убедиться, если у вас появится хоть малейшее желание… Я не встречала среди мужчин никого, достойнее вас. Вы мне снитесь, Клеман. Признаюсь: я влюбилась в вас, как девчонка.

Ардашев выдержал паузу, глядя в её горящие глаза. Он медленно взял её руку, лежавшую на скатерти, и поднёс к губам.

— Аурелия, вы ослепительны, — негромко проговорил он. — Ни один мужчина, ценящий женскую красоту, не устоит перед вами. Да и не каждый достоин вашего очарования. Но моё сердце, увы, уже несвободно. Я люблю другую, и у нас скоро свадьба. — Он почувствовал, как её пальцы дрогнули в его руке. — Я храню ей верность. И чертовски сожалею, что не познакомился с вами раньше. Возможно, тогда мы вместе встречали бы рассвет в этой комнате. Но у меня есть избранница. И я не хочу начинать нашу совместную жизнь с измены. Да, мы ещё не венчаны, но наши души уже обручены.

Он замолчал. И она не проронила ни слова, а лишь, медленно высвободив руку, откинулась на спинку стула. В её глазах блеснули слёзы.

— Я завидую ей, — выдохнула она. — Кто же эта счастливица, сумевшая покорить сердце такого мужчины?

— Она дочь профессора.

— Как её зовут?

— Вероника Ленц.

— Вероника… — повторила она, словно пробуя это слово на вкус. — Красивое имя. Она немка?

— Русская, но немецкого происхождения.

— Удивительно. Француз и русская… Ну, так и вы, судя по фамилии, тоже имеете предков из России?

— Вы совершенно правы.

— Что ж, — она вздохнула и попыталась улыбнуться, но вышло неловко. — Тогда мы останемся друзьями. — Графиня на мгновение задумалась, прикусив губу. — Я вдруг вспомнила одну деталь. Незадолго до смерти муж куда-то относил «Распятие Пацци». Кажется, на ремонт. Он обмолвился, что нашёл какого-то старого ювелира на Виа Толедо. У него мастерская в подвале, и берёт он недорого. Его зовут синьор Бруно.

— А зачем?

— Точно не скажу. Что-то там с камнем было не так.

— Интересно.

— Вижу, вы почти сдружились с Доменико? Даже в ресторане его угощали.

— Я попросил его познакомить меня с неаполитанской кухней.

— Он несчастен.

— Разве? Он же получил неплохое образование.

— Да, но его заставили учиться против воли. Доменико претила сухая коммерция и вечный подсчёт медяков. В душе он романтик, жаждавший вырваться из этой мещанской рутины. Но его силой усадили за бухгалтерские книги и принудили торговать старьём, среди которого его привлекали лишь редкие потемневшие картины, пахнущие старым лаком и сухим деревом. Его мать, горничная Винченцо, была очередной красивой вещью в его коллекции. Собственно, как и я. Когда Кончетта сообщила Винченцо о своей беременности, любовная сказка закончилась. Он не хотел ребёнка. Ни о каком браке, ни о каком признании сына не могло быть и речи. Он был графом Монтесано, хранителем древнего имени, а она — прислугой. Доменико родился в комнатке на задворках палаццо. Он стал живым секретом, плодом позора. Винченцо не выгнал их, но и не впустил в свою жизнь по-настоящему. Доменико, как вам, наверное, известно, носит фамилию матери — Вити.

Они посидели ещё немного, допивая густое, терпкое вино. Свечи оплыли, роняя на скатерть восковые слёзы, и атмосфера в зале из напряжённо-соблазнительной превратилась в доверительную, почти интимную. Исчезла игра, ушла маска роковой красавицы, и перед Климом сидела просто женщина — умная, одинокая и, возможно, не такая уж и счастливая, какой хотела казаться. Они говорили о пустяках: о парижской жизни, о красоте неаполитанских закатов, о книгах. Эта беседа, лишённая всякого кокетства и тайного смысла, сблизила их больше, чем все предшествующие события.

Но вечер подходил к концу, и это чувствовалось в том, как медленно догорали свечи, и как паузы в разговоре становились всё длиннее. Фиакр уже ждал их в тёмном, укрытом от посторонних глаз дворике.

Прохладный ночной воздух после тёплой комнаты показался особенно свежим. Карета бесшумно катила по спящим улицам. В полумраке экипажа, нарушаемом лишь мельканием газовых фонарей, снова повисло молчание. Но теперь в нём не было неловкости. В этой тишине чувствовалась какая-то сладкая грусть и та самая недосказанность, которая остаётся после откровенного, но не перешедшего обидную грань разговора.

Когда цокот копыт стих у парадного входа в отель, Аурелия повернулась к Ардашеву.

— Спасибо за честность, Клеман.

И прежде чем он успел ответить, она впилась в его уста долгим, отчаянным поцелуем. Он не стал сопротивляться, ощущая на губах вкус дорогого вина и лёгкую горечь её невысказанной тоски.

— Ну что ж, до встречи, дружочек, — хитро улыбнувшись, прошептала графиня.

— Аурелия, вы прекрасны, — тихо вымолвил Клим и, поцеловав на прощание её нежную руку, покинул фиакр и вошёл в вестибюль отеля. Портье, завидев его, тотчас шагнул навстречу.

— Синьор, вам письмо. Два часа назад принёс посыльный.

Клим узнал знакомый почерк Вероники. Местом отправления на штемпеле значился Авиньон.

Поднявшись в номер, он щёлкнул латунным выключателем настольной лампы, бережно вскрыл конверт и развернул плотный листок почтовой бумаги.

«Мой дорогой, единственный Клим!

Пишу тебе в купе, на маленьком столике у окна. Поезд мчится на север.

За стеклом сейчас догорает мягкий прованский вечер. Поля Авиньона кажутся золотисто-розовыми в лучах заходящего солнца, а ровные ряды тополей тянутся вдоль дорог, словно тонкие зелёные свечи. Иногда мимо проплывает белая ферма с черепичной крышей, и мне так хочется повернуться к тебе и прошептать: „Смотри, Клим, как красиво…“ Но рядом только папа, он тихонько дремлет, укрыв колени пледом, а я смотрю в это окно и мысленно разговариваю с тобой.

Как странно… Мы ещё не успели обвенчаться, на моём пальце нет твоего кольца, но я уже чувствую себя твоей. Наш безмолвный уговор, тот короткий поцелуй моей руки на прощание и твоё тихое „я люблю тебя“ связали меня крепче любых обрядов. Я твоя невеста, Клим, и это самое прекрасное, самое сладкое слово, которое я когда-либо шептала в полутёмном купе.

Через несколько дней мы приедем в Петербург. Я вернусь в отцовский дом на Почтамтской. Буду ходить по нашим семи просторным комнатам на втором этаже, и всё в них теперь станет казаться мне пустым без тебя. Папа станет ворчать по привычке, разбирать чемоданы, а я буду часами стоять у окна и смотреть на улицу, ловя взглядом каждого прохожего в тёмном сюртуке. Я буду ждать тебя каждую минуту. Обещаю тебе: каждый вечер на моём подоконнике затеплится лампа, чтобы её тихий свет сквозь невский туман указывал тебе дорогу назад, ко мне.

Умоляю тебя, береги себя в этом далёком и чужом Неаполе. Не ищи опасности, думай обо мне — ведь моя жизнь теперь полностью в твоих руках. Поезд замедляет ход, впереди Авиньон. Я выбегу на платформу, чтобы опустить это письмо. Пусть оно принесёт тебе моё тепло; милый, милый Клим, я безумно счастлива, что встретила тебя.

Твоя Вероника.

28 марта, Авиньон».

Ардашев долго сидел неподвижно, глядя на мягкий, ровный свет настольной лампы. Образ Вероники, чистый и ясный, словно смыл всю грязь сегодняшнего вечера. Клим глубоко вздохнул и закурил. Завтрашний день обещал быть очень непростым, и он лёг спать.