Доменико оказался пунктуален. Ровно в полдень фиакр стоял у входа в отель. Контора Козимо Фьораванти располагалась не в историческом центре и не в аристократической Кьяйе, а в новом деловом квартале, выросшем недалеко от порта. Здесь крутились другие деньги — не старые золотые дукаты со стёртыми от времени краями, а пахнущие краской хрустящие банкноты, векселя, облигации и закладные. Здешние улицы отличались прямизной и шириной, а фасады зданий, хоть и подражали классическим образцам, несли на себе печать нарочитого великолепия.

Особняк Фьораванти возвышался над соседями, словно раздобревший купец в толпе мелких лавочников. Фасад палаццо из светлого песчаника украшали шесть массивных колонн, а карнизы и окна изобиловали вычурной лепниной. Широкий балкон подпирали не два, а почему-то целых четыре чересчур мускулистых атланта. Весь облик дома выдавал нувориша, стремящегося выставить богатство напоказ. Высокая чугунная ограда, увенчанная позолоченными пиками, отделяла этот храм денег от остального мира.

Слуга в ливрее, расшитой золотым галуном, отворил перед гостями высокие створки из полированного ореха. Его лицо выражало холодное презрение ко всем, кто не мог похвастаться подобным домом. Выслушав Доменико, он смерил посетителей надменным взглядом и, не сказав ни слова, удалился. Не прошло и минуты, как он вернулся, но не один.

Это были два плечистых молодца с огрубевшими, словно выдубленными морским ветром лицами. Одетые в матросские куртки, они держались с наглой развязностью хищников, беспардонно рассматривающих будущих жертв. За широкими кушаками у них торчали рукояти армейских револьверов «Бодео», и видом они напоминали скорее корсаров, сошедших на берег после удачного абордажа, нежели охранников в приличном доме.

Один указал на портфель, и Доменико поставил его на пол. Тот молча кивнул, и они пошли вперёд по коридору, стены которого были завешены полотнами в золочёных рамах. Картины изображали преимущественно кровавые батальные сцены и нагих нимф с избыточно пышными формами. Секретарь заметно нервничал и то и дело теребил пальцами снятый котелок. Ардашев же с любопытством осматривал открывшееся перед ним скопление вульгарной роскоши.

Их провели в кабинет, и от увиденного у Клима на мгновение перехватило дух. Комната — пещера Аладдина, обставленная турецким пашой. Стены были обтянуты тёмно-вишнёвым шёлком, на полу лежал персидский ковёр такой толщины, что ноги в нём тонули. Взгляд приковывал письменный стол размером с бильярдный, из чёрного дерева, инкрустированный слоновой костью и перламутром. Мебель отличалась нарочитой массивностью и обилием позолоченной резьбы. Плотные портьеры, наполовину задёрнутые, погружали в полумрак всю эту показную безвкусицу.

За столом-крепостью восседал хозяин — Козимо Фьораванти — тучный господин, чьё массивное тело с трудом помещалось в просторном кожаном кресле. Он был облачён в безупречный, сшитый на заказ сюртук. На белоснежной манишке сверкала бриллиантовая заколка для галстука, а на пухлых пальцах поблёскивали массивные перстни. Его лицо напоминало студень: лоснящиеся щёки, чисто выбритый тройной подбородок и крошечные, глубоко посаженные, почти невидимые свиные глазки. Тоненькие усики, тщательно подстриженные, терялись в складках над верхней губой.

Он курил толстую гаванскую сигару, наполняя пространство горьким запахом табака. Увидев вошедших, хозяин не сдвинулся с места, лишь молча кивнул в сторону двух стульев, стоявших перед столом, и выпустил изо рта густое облако дыма. Охранники остались у дверей, скрестив руки на груди.

— Уважаемый синьор Фьораванти, позвольте представить месье Клемана Ардашеффа — он приехал из Парижа. У него есть несколько вопросов, — дрожащим голосом проговорил итальянец.

Фьораванти перевёл взгляд на Клима. Он рассматривал его бесцеремонно, словно редкий экспонат. Затем сделал едва заметный жест рукой, и охранники бесшумно выскользнули за дверь, плотно притворив её за собой.

— Мы пришли поговорить о графе Монтесано, — начал Ардашев на французском.

Доменико приготовился переводить, но Фьораванти остановил его коротким взмахом холёной руки.

— Примите мои соболезнования, Доменико, — сказал хозяин кабинета низким, сиплым голосом на безупречном французском, и на оплывшем лице появилось подобие скорбной мины, столь же фальшивой, как и его дружелюбие. — Покойный граф был вашим отцом. Пусть закон и лишил вас права носить его фамилию и претендовать на наследство, кровные узы не скроешь. Потеря родителя — это всегда тяжело.

— Благодарю вас, синьор, — Доменико склонил голову.

Фьораванти повернулся к Ардашеву, и кресло жалобно пискнуло.

— Вот что я вам скажу, милейший. О делах покойного графа я беседую только с теми, кто имеет на то законные основания. С сыном покойного — пусть и незаконнорождённым — всё понятно. А вот ваше имя, месье…

— … Ардашефф, — подсказал Доменико.

— Да, Ардашефф, — кивнул толстяк, — ваше имя мне ни о чём не говорит.

— Я представляю интересы вдовы, графини Монтесано, — спокойно ответил Клим, выдерживая взгляд финансиста. — И уполномочен действовать от её имени.

Фьораванти издал странный звук, похожий на квохтанье. Это, видимо, означало смех, но его лицо осталось совершенно неподвижным, лишь в глубине заплывших глазных щёлок засуетились зрачки.

— О графине… О вдове, да, — проговорил он, растягивая слова. — Бедная женщина. Такая печальная история. Печальная, хе-хе. — Он положил руки на стол, и разом стукнули о дерево массивные бриллиантовые запонки. — И чего же хочет от меня безутешная милая вдовушка?

— Нам известно, что синьор Монтесано имел перед вами крупный денежный долг, — ледяным тоном проговорил Ардашев. — И вы угрожали ему.

— Угрожал? — ростовщик снова хихикнул. — Ну что вы, месье. Я лишь напоминал ему о его обязательствах. У него оказалась короткая память. Да, короткая память. Он обещал расплатиться после аукциона. Я согласился подождать. Я очень терпеливый человек. Очень терпеливый, хе-хе.

— Однако вы прислали к нему своих людей с недвусмысленными намёками.

— Это всего лишь дела, месье, обычные дела, — Фьораванти пожал массивными плечами. — Он поставил на кон своё имя, а я — свои деньги. И мои деньги оказались весомее. Так всегда бывает. Весомее, да.

Он затянулся сигарой, и её кончик на миг вспыхнул алым огоньком, осветив его толстые губы.

— Убийство графа не решает ваши проблемы, синьор Фьораванти. Мертвецы счётов не оплачивают, не так ли?

На этот раз финансист подался вперёд, и его глазки на мгновение остановились, впившись в Ардашева.

— Вы правы, месье, мертвецы не платят. За них платят наследники. Коллекция графа теперь пойдёт с молотка, чтобы покрыть его долги. И я получу всё. До последнего сольдо. А возможно, и сверх того. — На его лице появилась резиновая улыбка. — У него осталась очаровательная вдовушка. Совсем одна, бедняжка. Я думаю, она не откажется от покровительства порядочного человека. Будет носить мне кофе в постель. Никуда не денется эта крошка. Эта крошка, да.

Доменико побледнел от этих слов. Ардашев же остался совершенно невозмутим.

Фьораванти вдруг нахмурился и забарабанил пальцами по столу, потому что понял, что сам только что расписал, как ему выгодна смерть графа, и этот француз провёл его, загнав в ловушку.

— Скажите, синьор, где вы находились во вторник, двадцать шестого марта, около восьми часов вечера? — не унимался Клим.

Этот будничный, но бьющий в самую цель вопрос заставил ростовщика окончательно сбросить маску благодушного собеседника. Его глазки сузились, а пухлые губы сжались в тонкую линию.

— Во вторник… вечером? — медленно повторил Фьораванти, стараясь вернуть лицу выражение холодного превосходства. — А на каком, собственно, основании вы задаёте мне такие вопросы?

— В это время был убит ваш должник — граф Монтесано, — напомнил Клим.

— Ах вот оно что! — проговорил ростовщик, протянул пухлую руку к настольному календарю в кожаном переплёте и медленно, с шуршанием, перелистал несколько страниц назад. Затем ткнул отполированным ногтем в нужную дату. — Так, двадцать шестое марта, вторник. — Он поднял глаза на Ардашева. — Я ужинал с начальником неаполитанского порта, синьором Катальдо, и ещё двумя уважаемыми господами в трактире «Золотой якорь». Хотите знать предмет беседы?

— Это необязательно.

— А я вам скажу: мы обсуждали поставку угля для нового парохода. Наша встреча началась в семь и закончилась далеко за полночь. Нас развлекали милые малютки, ничуть не хуже вдовы Монтесано. — Он снова издал неподражаемый гортанный смешок. — Хотите допросить этих лапочек?

— Простите, но в этом нет надобности, — извиняющимся голосом пролепетал Доменико, вторгаясь в беседу.

— Отчего же? Свидетелей — дюжина. Целая дюжина, да. — Он повернулся к Ардашеву и добавил: — Так что, если вам нужен убийца, то ищите его в другом месте, в другом месте, да.

Он откинулся на спинку кресла и с самодовольным видом выпустил изо рта идеальное кольцо дыма, показывая, что аудиенция окончена.

Клим поднялся.

— Благодарю за уделённое время, синьор. Вы нам очень помогли.

Доменико поклонился.

Фьораванти даже не кивнул, и его толстый зад так и не оторвался от кресла.

Ардашев направился к выходу. Секретарь заторопился следом.

Портфель покоился там же, где его и оставили. Охранники сопроводили гостей до самого выхода.

Свежий воздух после мрачного кабинета финансового воротилы был особенно приятен.

— Как же он мерзок! — не выдержал Доменико, когда они отошли на безопасное расстояние.

— Да, он неприятен, но далеко не глуп, — спокойно ответил Ардашев, надевая перчатки.

— Вы ему верите, месье?

— Я никому не верю. Его алиби не имеет никакого значения. Он мог послать к вашему отцу одного из своих головорезов.

— А Марко? Как думаете, он способен на убийство?

— Каждый человек способен пойти на преступление. Всё зависит лишь от цены, степени отчаяния и чести.

— Как это?

— Доменико, эти нравственные категории настолько переплетены, что их сложно разделить, но раз уж вы так хотите — я попытаюсь. Итак, цена… У вас есть близкий друг?

— Ну да, мы иногда ходим с ним в кафе или играем в лотерею.

— Прекрасно. Представьте, что вы вскладчину купили несколько лотерейных билетов, договорились делить всё поровну, и он пошёл их проверять. А вы в этот момент были чем-то заняты. Как он себя поведёт, если выигрыш составил тысячу лир, десять тысяч, сто тысяч или миллион? На какой сумме он сломается и сделает вид, что вы к этим деньгам не имеете ни малейшего отношения?

— На… десяти тысячах.

— А теперь представьте себя на его месте.

— Я бы… Я бы… — взволнованно выговорил Доменико и умолк.

— То-то и оно.

— Хорошо. А отчаяние здесь при чём?

— Если степень отчаяния выше угрызений совести за убийство, то последнее неминуемо произойдёт.

— Согласен.

— А честь?

— С одной стороны, честь может не допустить человека совершить мошенничество или кражу, а с другой, наоборот, способна заставить вызвать обидчика на дуэль и лишить жизни.

— Господи, как же всё плохо.

— Такова человеческая природа, дружище. Люди не меняются тысячелетиями. Большинство из нас — лживы, корыстны и властолюбивы. Праведников — до обидного мало.

— А вы считаете себя безгрешным?

— Нет.

— А почему?

— Мне приходилось убивать.

— На дуэли?

— По-моему, вы уже приступили к моему допросу.

— Ой, простите. Просто с вами приятно общаться.

— Благодарю, дружище.

— Как думаете, мы отыщем убийцу моего отца?

— Пока у меня такой уверенности нет. Мне кажется, что мы с вами в лабиринте. Каждый поворот может привести нас к цели или отдалить от неё.

— И что же нам делать? — огорчённо спросил секретарь.

— Ничего.

— Простите?

— Я давно следую старому правилу: если не знаешь, как поступить, никак и не поступай. Жди и не забывай смотреть по сторонам. Жизнь сама подскажет.

— Какие будут наши дальнейшие действия?

— На сегодня вы свободны. Я хочу прогуляться и обдумать сложившуюся ситуацию. — Ардашев взглянул на секретаря и добавил: — Прошу вас, не потеряйте кинжал и крепление. Отнесите их в лавку и положите в надёжное место. Мы нашли улику. Она поможет нам отыскать злодея.

— Но как?

— Потом узнаете. Всему своё время. До завтра.

— А где и в котором часу мы встретимся?

— У вас, в антикварном магазине. Ждите меня там. Я приеду.

Попрощавшись с Доменико, Ардашев остановил проезжавший мимо экипаж и назвал извозчику одно слово: «Ривьера». Возвращаться в отель не хотелось, и душа требовала отдыха после беседы с малоприятным синьором Фьораванти.

Коляска, выбравшись из делового квартала, вновь покатила по знакомому маршруту. Сквозь просветы между зданиями всё чаще мелькала сверкающая на солнце вода, сулившая желанный покой.

На набережной экипаж остановился. Клим расплатился с кучером и ступил на широкий тротуар. Прямо перед ним предстал парадный фасад Неаполя. С одной стороны высились дорогие особняки, с другой — за изящной кованой оградой парка Виллы Комунале шумели вековые деревья. Весна давно властвовала: в садах цвели магнолии, а по стенам старых палаццо вились гирлянды роз и жасмина. Воздух, напоённый их благоуханием, пьянил не хуже молодого кьянти.

Мимо неспешно шагавшего Ардашева проносились дорогие экипажи и фланировали дамы в сопровождении спутников. Впереди показалось кафе с плетёными стульями, вынесенными на террасу. Клим занял свободный столик.

— «Secco», — заказал он подошедшему официанту.

Вскоре перед ним возник бокал сухой марсалы. Этот напиток янтарного цвета идеально подходил для отдыха и раздумий. Он сделал глоток: терпкая сладость с привкусом орехов и вяленых фруктов оставляла лёгкую горечь, удивительно созвучную его мыслям. Клим достал портсигар и закурил.

Он смотрел на море и размышлял о том, что все, с кем он общался, могли быть убийцами графа. Тут и вдова, готовая на всё ради свободы и денег, и ревнивый любовник с его постыдным и далеко не безупречным алиби. И ростовщик, чьё богатство зиждилось на чужом горе. Любой из них имел мотив, у каждого была своя тайна. Прошло уже несколько дней, а он ни на шаг не приблизился к разгадке этого преступления.

Сначала небо, а потом и море поменяли цвет. Лазурная гладь приобрела густой и тёплый оттенок этой самой сицилийской марсалы, что стояла перед ним в бокале. От горизонта к берегу потянулись длинные тени, и силуэт далёкого острова Капри потемнел. Наступали сумерки. Вдоль набережной один за другим вспыхнули газовые фонари, их свет отражался в воде дрожащими дорожками.

Ардашев допил вино, оставил несколько монет на столике и дал знак извозчику.

Коляска катилась по вечернему Неаполю к отелю «Бристоль», где он надеялся, уединившись в тишине номера, снова обдумать случившееся в этом городе за несколько последних дней.