Утро первого апреля выдалось ясным. Прохладный ветерок с моря очистил воздух, и Неаполь, смыв с себя пыль и сонливость, предстал во всём блеске своей обветшалой красоты. После вчерашних похорон, оставивших на душе впечатление плохо сыгранной скорби, Ардашеву предстояло наведаться к художнику Алессандро Вьери. Но сначала следовало раздобыть сердечные пилюли и доставить их Чаплыгину.

Он велел извозчику остановиться у первой же вывески с надписью Farmacia[37]. Внутри пахло травами и камфорой. За прилавком стоял пожилой аптекарь в очках с толстыми линзами. Ардашев попытался объяснить на французском, что ему нужно, прикладывая руку к сердцу, но провизор лишь недоуменно качал головой. Тогда Клим вспомнил единственную зацепку.

— Pilulae Digitalis, — отчётливо произнёс он, используя универсальный язык медиков.

Лицо аптекаря мгновенно прояснилось.

— Ah, Digitalis purpurea![38] — радостно воскликнул он, поняв, что речь идёт о наперстянке.

Он повернулся к стеллажам, уставленным тёмными стеклянными банками с латинскими надписями, и через минуту протянул Ардашеву небольшую коробочку.

Спрятав лекарство во внутренний карман, Клим вновь сел в экипаж и назвал следующий адрес — квестуру.

К счастью, делегат оказался на месте. Чезаре Червелло встретил его с той же кислой усмешкой.

— Ну что, синьор Ардашев, как прошла ваша душеспасительная беседа с убийцей? Он ещё не раскаялся в содеянном?

— Напротив, господин делегат. Она лишь укрепила мою уверенность в его невиновности, — спокойно парировал Клим. — И я пришёл к вам с двумя просьбами.

— Я весь внимание, — с деланной вежливостью произнёс сыщик.

— Во-первых, я буду вам очень признателен, если вы соблаговолите перевести господина Чаплыгина в одиночную камеру. Он человек знатный, не привыкший к соседству с уголовниками. И, во-вторых, — Клим положил на стол коробочку, — я прошу передать ему это лекарство. Без него сердце арестанта может не выдержать.

Червелло поморщился, словно проглотил рыбную кость.

— Хорошо. Гуманизм — великая вещь, — процедил он. — Я распоряжусь насчёт камеры. А пилюли… В ближайшие дни я не собираюсь посещать это мрачное заведение. Так что придётся вашему купцу потерпеть.

— В этом нет нужды, — невозмутимо ответил Ардашев. — Вашего звонка по телефону в тюрьму будет вполне достаточно. Вы можете отдать распоряжение о переводе и предупредить, что вскоре прибудет человек от вас с лекарством для русского арестанта. А я доставлю его сам.

Делегат с нескрываемым раздражением посмотрел на настойчивого иностранца. Он явно не ожидал от него такой деловой хватки. Тяжело вздохнув, Червелло покрутил ручку аппарата и отдал короткие, отрывистые распоряжения.

— Всё, — бросил он, повесив трубку. — Можете ехать. Охрана предупреждена.

Поблагодарив сыщика, Ардашев покинул квестуру. Путь до Викарии занял не более четверти часа. В знакомой приёмной он передал коробочку с пилюлями дежурному офицеру, пояснив, для кого она предназначена. Тот, очевидно, уже получивший инструкции, лишь понимающе кивнул, не задав ни единого вопроса.

Покинув невесёлое заведение с решётками на окнах, Ардашев закурил сигарету и щёлкнул крышкой карманных часов. Теперь можно было заняться художником.

Найти экипаж оказалось несложно. Неподалёку дремал старик-извозчик. Его кляча, помнившая, вероятно, ещё времена Мюрата[39], устало поднимала то одну, затёкшую ногу, то другую.

— На холм Вомеро, синьор? О, это прекрасная прогулка! — воскликнул он по-французски, взмахнув кнутом. — Вы увидите лучший вид на наш город! За сущие пустяки, всего три лиры.

Ардашев, не торгуясь, кивнул и устроился на потёртом сиденье. Коляска, поскрипывая и подпрыгивая на неровной брусчатке, влилась в утренний поток. Поначалу они тащились по кривым улочкам нижнего города, где жизнь не просто кипела, а выплёскивалась наружу. Из каждой двери несло чесноком, жареной рыбой и крепким кофе. Картина изменилась, когда путь пошёл вверх. Шум начал стихать, а воздух становился чище.

Именно здесь Клим увидел то, о чём много читал, но никогда не наблюдал воочию. Вдоль фасадов домов, в проёмах открытых дверей небольших лавочек-пастифичи — местных макаронных мастерских, — висели гирлянды свежеприготовленного теста. Длинные, золотистые пряди спагетти, причудливо изогнутые толстые трубочки букатини, широкие плоские ленты лапши феттучини — всё это сокровище сохло на деревянных жердях под лёгким апрельским солнцем. Мальчишки-подмастерья, с ног до головы обсыпанные мукой, ловко перебирали эти съедобные струны, а хозяева заведений с гордостью поглядывали на своё богатство. Зрелище было настолько мирное и будничное, что на миг заставило забыть о вчерашнем трауре.

Наконец, после долгого подъёма по серпантину, экипаж остановился на небольшой площади.

— Дальше, месье, дорога слишком узкая, — сказал извозчик. — Коляска не проедет.

Клим расплатился и сошёл на мостовую. Оставшись один, он огляделся. В пятидесяти шагах от него, выше по переулку, стоял трёхэтажный дом из потемневшего от времени туфа, чей фасад был украшен не лепниной, а бельём, развешанным на верёвках.

Из окна второго этажа высунулась женщина и принялась энергично выбивать коврик. Ардашев приблизился и, сняв шляпу, вежливо обратился к ней на французском — языке, непонятном для большинства жителей простого квартала.

— Прошу прощения, мадам. Не подскажете ли вы, где я могу найти месье Вьери?

Неаполитанка сдвинула брови, силясь разобрать чужую речь. Она уловила лишь знакомую фамилию.

— Вьери? — переспросила она на своём языке, а потом, видя его растерянность, сделала выразительный жест, будто пишет кистью. — Pittore?[40]

Клим с облегчением кивнул.

Обрадовавшись, что её поняли, женщина затараторила на певучем, гортанном неаполитанском диалекте, сопровождая речь такой бурной жестикуляцией, что слова были почти не нужны. Она решительно ткнула пальцем вверх, указывая на мансарду, потом воздела руки к небу, словно в молитве, и прищурилась, будто глядя на яркое солнце.

Клим понял, что ему надобно идти наверх. О смысле её цветистых фраз про близость к раю и лучший свет он мог лишь догадаться по её сияющему лицу и выразительным жестам.

Он поблагодарил её кивком и направился к указанному подъезду.

Лестница оказалась крутой и стёртой ногами многих поколений. Чем выше он поднимался, тем сильнее чувствовался специфический, терпкий запах — смесь льняного масла, скипидара и красок. И он не ошибся.

Дверь на последней площадке отворил сам художник. Алессандро Вьери был в синей блузе, надетой поверх сорочки и перепачканной десятками оттенков краски, словно боевыми отметинами. Он смотрел на посетителя с нескрываемым любопытством.

— Месье Ардашефф? Прошу. Я вас увидел из окна.

Мастерская занимала одну большую комнату под самой крышей, мансарду с наклонённым к северу окном. Благодаря ему помещение утопало в ровном, мягком свете. Пространство захватил творческий беспорядок: вдоль стен расположились подрамники с натянутыми холстами, на полу громоздились стопки картона с эскизами, а на рабочем столе среди кистей и промасленных тряпок валялись смятые, перекрученные тюбики с капельками засохшей краски.

— Прошу прощения за хаос, — смущённо улыбнулся Вьери. — Для художника беспорядок — это особая гармония. Вы сказали, что интересуетесь живописью.

— Совершенно верно, маэстро, — подтвердил Ардашев, снимая перчатки. — Я немного коллекционирую и всегда рад познакомиться с талантливым мастером. Синьор Ринальди вчера восторженно отзывался о ваших работах.

Лесть подействовала безотказно. Лицо художника просветлело, настороженность ушла, сменившись горделивым оживлением.

— Марко — антиквар, и он понимает искусство. Позвольте, я вам покажу кое-что.

Следующие полчаса Вьери с увлечением демонстрировал полотна. Он выставлял на мольберт то один холст, то другой, отступал на шаг, щурился и с жаром объяснял собственный замысел. Ардашев увидел солнечные пейзажи Сорренто, тёмные воды Неаполитанского залива во время грозы, яркие, сочные натюрморты с лимонами и виноградом. Талант художника не вызывал сомнений. Он умел ловить свет, цвет и саму душу этого солнечного края. Ардашев слушал, кивал, задавал уточняющие вопросы о технике и композиции, завоёвывая доверие мастера.

— А это моя последняя работа, ещё не закончена, — Вьери указал на большой холст, стоявший в углу. — «Утро на рыбном рынке». Посмотрите на этот блеск чешуи, на игру света в брызгах воды… Я пытаюсь передать не просто картинку, а сам звук, запах и движение толпы!

Пока художник, увлечённый рассказом, жестикулировал перед полотном, взгляд Ардашева начал скользить по стене за его спиной, увешанной эскизами и акварельными набросками. А в самом углу в глаза бросился небольшой женский портрет овальной формы. С миниатюры на него смотрела молодая дама редкой красоты. Причёска по моде конца прошлого века, платье с глубоким вырезом, прямой, гордый взор тёмных глаз. В них не было и тени кокетства, лишь достоинство и затаённая, почти неосознанная печаль. Работа поражала мастерством — автор сумел передать не только черты, но и характер.

— Какая тонкая работа, — произнёс Ардашев вполголоса, словно размышляя вслух. — Техника письма просто великолепна.

Он наклонился ещё ниже, рассматривая мазки кисти и паутинку треснувшей от времени краски. Под портретом, на самой раме, крепилась крохотная латунная табличка: «Isabella P.-V., Anno 1798».

— А вот взгляните на этот этюд! — отвлёк Ардашева хозяин студии. — Я писал его на рассвете у подножия вулкана. Свет там совершенно особенный, понимаете, он будто пропитан серой…

Ритуал вежливости потребовал пробыть в мастерской ещё минут десять. За это время Ардашев успел похвалить вид на город с холма и обнадёжить художника пустым обещанием подумать над покупкой одной из марин. Вьери провожал его с плохо скрываемым разочарованием: богатый иностранец ускользал, так ничего и не купив.

Их прощание на лестничной площадке превратилось в светский церемониал из учтивостей и поклонов.

Наконец, оставшись один, Ардашев с облегчением выдохнул и окунулся в извилистую сеть неаполитанских улочек. Ему предстояло спуститься с холма к проспекту, где гул экипажей обещал возвращение в привычный мир. Отбивая тростью чёткий ритм по брусчатке, Клим зашагал вниз.

Солнце припекало всё сильнее, заставляя щуриться. В воздухе висел смешанный настой цветущих апельсинов и магнолий, но Ардашев никак не мог избавиться от приевшегося запаха льняного масла и скипидара.