5 февраля 1799 года

Неаполь

В отличие от разорённого палаццо семейства Полициано, родовой дом конте Альфонсо Монтесано в переулке Семи Скорбей в Неаполе не просто избежал унижения, но и процветал в новой, республиканской реальности. Граф Монтесано, принадлежавший к одной из древних, но обедневших ветвей местной аристократии, обладал ценнейшим талантом для смутных времён — полным отсутствием принципов. Когда флот Нельсона спасал короля Фердинанда, Альфонсо уже отправлял гонца в штаб генерала Шампионне с нижайшими заверениями в вечной преданности идеалам свободы и предложением услуг. И они оказались весьма кстати. Став одним из главных поставщиков провианта для оккупационной армии, Монтесано за считаные дни превратил свои скудные средства в полноводный поток золота. Он покупал у перепуганных крестьян вино и зерно за медяки, а продавал французским интендантам за новенькие, хрустящие ассигнации или звонкие луидоры.

Его унаследованное от предков палаццо, казалось, застыло между былой роскошью и нынешним запустением. Парадные залы с высокими потолками, украшенными выцветшими фресками, всё ещё хранили величие прошлого, но по углам уже темнела густая паутина, а на позолоченной лепнине проступили уродливые трещины. Семья графа давно покинула Неаполь, и он жил совершенно один в этом гулком доме, а компанию ему составляли лишь двое слуг да бесчисленные тени.

Этой ночью, спустя десять дней после падения города, Альфонсо заперся в кабинете. При мерцании трёх толстых восковых свечей он сидел за столом и, словно жрец тайного культа, совершал любимый ритуал. На скатерти сверкала горсть рассыпанных монет. Хозяин палаццо, мужчина лет сорока пяти, с холёным, но уже тронутым одутловатостью лицом и тонкими, хищными пальцами, пересчитал их несколько раз. И это доставляло ему удовольствие. Он брал каждый золотой, ощущал его приятную тяжесть, подносил к глазам, любуясь чётким королевским профилем. Никакая серенада не сравнилась бы с этой музыкой, ласкавшей его слух, — тихим звоном луидоров, осязаемым воплощением его новой силы.

Внезапно раздался торопливый стук в дверь.

— Синьор! Синьор, простите!

Монтесано вздрогнул, быстро сгрёб монеты в мешочек и подошёл к книжному шкафу. Он отодвинул в сторону фолианты и нажал на неприметную ручку. Тотчас открылась тёмная ниша, куда легли накопления. Затем граф вновь тронул рычажок, и панель со скрипом встала на место. Лишь после этого он раздражённо крикнул:

— Что ещё, Джузеппе? Я же приказал меня не беспокоить!

— Простите, синьор, но там… французский капитан! — донёсся приглушённый голос слуги. — Он требует видеть вас немедленно! Говорит, дело не терпит отлагательств!

Альфонсо нахмурился. Французский офицер в такой час мог означать только одно — проблемы. Или деньги. Чаще всего — и то и другое.

— Как его имя? — спросил он, запахнув шёлковый халат с вышитыми драконами.

— Капитан Корбо, синьор!

Это имя Монтесано знал хорошо. Один из самых беспринципных мародёров в армии Шампионне и, по совместительству, один из его постоянных должников. Игрок, пьяница и бретёр.

— Хорошо. Проводи его в малую гостиную и подай вина. Скажи, что я сейчас выйду, — распорядился он.

Граф неторопливо направился по полутёмному коридору навстречу гостю. Он не сомневался, что визит связан с деньгами, и уже предвкушал, как будет выкручивать руки этому заносчивому французу.

Малая гостиная освещалась лишь одним канделябром. Капитан уже плюхнулся в глубокое кресло, положив заляпанные грязью сапоги на изящный столик-геридон[36]. Мундир его был расстёгнут, волосы спутаны, а мутный взгляд блуждал по комнате. В руке он держал почти пустую бутылку вина, украденную, вероятно, из чьего-то погреба по пути сюда. От него несло перегаром и потом. Увидев Монтесано, он даже не попытался встать.

— А вот и наш гостеприимный хозяин! — прохрипел он.

Граф изобразил на лице вежливую, но холодную улыбку.

— О, месье капитан, чем обязан столь поздним визитом?

— К чёрту время! — грубо бросил Корбо, делая большой глоток прямо из горлышка. Вино потекло по его небритому подбородку. — У меня дело. Срочное.

Он с шумом поставил бутылку на пол и сказал:

— Я продулся, Монтесано. В дым! Понимаешь? Фортуна сегодня показала мне свой тощий зад. Но я не сдамся. Я должен отыграться, взять реванш!

С этими словами он полез рукой за голенище сапога и вытащил оттуда завёрнутый в грязную тряпицу предмет. Быстро размотав её, он с силой бросил на стол массивное распятие. Оно глухо стукнулось о полированное дерево. В блёклом мерцании свечей червонное золото отливало тёплым, живым блеском. Четыре рубина на концах креста, казалось, горели красным пламенем. Альфонсо невольно наклонился, и его взгляд упал на уродливый шрам на фигурке Христа.

— Мне нужны деньги, — выдохнул Корбо. — Прямо сейчас. Я хочу продать вам этот крест. Сколько дадите? Десять тысяч ливров? Я знаю, что он стоит дороже!

Граф почувствовал, как стучит его сердце. Десять тысяч? Этот невежественный солдафон не имел ни малейшего понятия о том, что держит в руках. Монтесано всю жизнь изучал историю искусства, читал редкие трактаты, рыскал по антикварным лавкам в поисках сокровищ. И он узнал эту вещь. Он видел этот шрам на гравюрах в старинном фолианте, посвящённом двору Медичи. «Распятие Пацци». Легенда. Реликвия, спасшая жизнь Лоренцо Великолепному. Шедевр, за который настоящие коллекционеры в Риме или Париже не задумываясь, отдали бы целое состояние.

Но на его лице не дрогнул ни один мускул. Он медленно, почти лениво, взял распятие в руки, повертел его, словно оценивая дешёвую безделушку.

— Такая сумма? — он издал презрительный смешок. — Месье капитан, вы, должно быть, шутите. Или вино окончательно затуманило ваш разум. Да, это золото. Но работа грубовата. И посмотрите, тут есть изъян — след от чего-то или поломка… Дам за него тысячу ливров. И то лишь из уважения к нашей дружбе.

— Тысячу? — взревел Корбо, вскакивая на ноги. — Да ты смеёшься надо мной, итальянец! Один только вес золота стоит втрое больше!

— Возможно, — спокойно парировал Монтесано, кладя крест обратно на стол. — Но это краденое золото, не так ли? Я не могу выставить его на продажу. Мне придётся переплавить его, рискуя репутацией. А это хлопоты. И расходы. — Он подошёл к шкафу, но не к тому, где прятал деньги. Открыв другую дверцу, он извлёк из ящика три листа бумаги. — К тому же, месье капитан, давайте не будем забывать о ваших предыдущих обязательствах.

Рядом с распятием легли долговые расписки.

— Вот. Две тысячи ливров за вино для вашего полка, которое вы «позаимствовали» у меня две недели назад. Ещё полторы — ваш карточный долг, погашенный мной. Плюс пятьсот — за ту певичку из «Сан-Карло», помните? Итого — четыре тысячи. Вы не рассчитались со мной до сих пор.

Корбо смотрел то на расписки, то на крест, то на непроницаемое лицо Монтесано. Он был в ловушке. Деньги были нужны ему сейчас, этой ночью, пока партия не закончилась и оставалась надежда вернуть проигранное. Завтра это золото уже не будет иметь для него никакого значения.

— И что с того? — сквозь зубы процедил он. — Хочешь забрать его в счёт долга? Мне нужны наличные, ростовщик! Слышишь? Хоть сколько-то, прямо сейчас! Каковы твои условия?

Монтесано ядовито улыбнулся.

— Я сделаю вам более чем щедрое предложение, капитан. Я списываю весь ваш долг в четыре тысячи ливров. И сверх того даю ещё две наличными. Итого шесть тысяч за эту побрякушку. Соглашайтесь, пока я не передумал. Другого такого дурака в Неаполе вы не найдёте.

Это был удар под дых. Корбо тяжело дышал; его лицо побагровело от гнева и выпитого вина. Но жажда реванша пересилила всё. Две тысячи наличными — это шанс вернуться за ломберный стол и отыграть потерянное.

— Идёт, — выплюнул он. — Давай деньги. И можешь подавиться своей железкой!

Хозяин палаццо неторопливо вернулся к потайной нише, извлёк мешочек и отсчитал на стол золотые луидоры. Затем он сжёг расписки капитана в пламени свечи. Корбо сгрёб монеты со стола, не пересчитывая, сунул их в карман и, не прощаясь, слегка пошатываясь, вышел из комнаты.

Тяжёлые шаги француза прозвучали по коридору и затихли. Граф подождал несколько минут, прислушиваясь к тишине. Затем он приблизился к столу и благоговейно обеими руками взял распятие. Теперь оно было его. Он поднёс крест к свече, и золото вспыхнуло огнём, а рубины заиграли глубокими, тёмными искрами. Он провёл пальцем по шраму, прикасаясь к самой истории. Он завладел им за бесценок, обманув полупьяного визитёра.

Монтесано понимал, что владеет украденным сокровищем. Семья Полициано, пусть и обедневшая, была стара и уважаема. Рано или поздно они начнут поиски семейного достояния. А когда французы покинут Неаполь — а граф не сомневался, что это вот-вот произойдёт, — старые законы вернутся, и его могут обвинить в укрывательстве награбленного. Реликвию предстояло спрятать так, чтобы её никто и никогда не смог найти.

«Что ж, — мысленно проговорил Альфонсо, — распятие никогда не покинет стен этого дома. О его существовании может знать только прямой наследник — мой сын. Скоро он вернётся, и я покажу ему эту редкость!»

Впрочем, полная безвестность реликвии в его планы не входила. Он уже представлял, как однажды для особого гостя — такого же одержимого коллекционера, как и он, готового заплатить сумасшедшие деньги за раритет, — Монтесано устроит тайный показ и будет наслаждаться чужим восторгом. Отныне для трёх поколений его рода «Распятие Пацци» станет гордостью и легендой, известной лишь узкому кругу знатоков и собирателей редкостей времён Лоренцо Медичи.