I

Базилика Сан-Доменико-Маджоре встретила Ардашева сумрачной прохладой и гулким рокотом органа. Массивные готические своды, казалось, вбирали в себя не только свет, проникавший сквозь высокие витражные окна, но и все шумы внешнего мира, оставляя лишь торжественное и скорбное пение на латыни. Здесь, в этом каменном святилище, где веками молились и находили последний приют неаполитанские короли и знать, личная трагедия семьи Монтесано приобретала масштаб исторической драмы.

В центре нефа, перед алтарём, на высоком катафалке, задрапированном чёрным бархатом, стоял гроб из тёмного полированного дуба. Вокруг него, в мерцании десятков свечей, застыла немногочисленная группа скорбящих. Ардашев, заняв место у одной из массивных колонн, откуда открывался прекрасный обзор, принялся изучать главных действующих лиц траурной церемонии.

В первом ряду, разумеется, находилась контесса Аурелия. Сегодня её образ скорбящей вдовы достиг совершенства. Глухое чёрное платье, лишённое вчерашнего кокетства, ниспадало строгими складками, а лицо скрывала густая вуаль. Но даже сквозь неё угадывалось милое личико красавицы. Она держала в руке букет белых лилий и смотрела на гроб с выражением вежливой скуки, ожидая окончания службы.

Рядом с ней, чуть склонившись, стоял её неизменный спутник, Марко Ринальди. Его лицо выражало подобающую моменту печаль, но глаза не отрывались от Аурелии, следя за каждым её движением с ревнивой настороженностью. Он играл роль утешителя, но скорее походил на стража, оберегающего драгоценную собственность.

Неподалёку, исполняя обязанности распорядителя, бесшумно скользил Доменико. Внебрачный сын, прижитый от горничной, он встречал гостей, указывал им места, тихо переговаривался со священниками. Его лицо превратилось в маску секретаря, и в выверенных, сдержанных жестах и холодном, отстранённом взгляде читалась не скорбь, а лишь безупречное исполнение долга.

Ардашев перевёл взор к боковым нишам, и его внимание привлёк человек, явно выпадавший из общей картины. В тени капеллы, поодаль от главной группы, находился мужчина лет тридцати пяти с ухоженными, почти как у Ардашева, усиками, бритым подбородком и копной тёмных, тронутых ранней сединой волос, вечно спадающих на высокий лоб, в простом, но опрятном костюме. Он не смотрел ни на гроб, ни на скорбящих. С неподдельным, профессиональным интересом он изучал детали убранства храма: резной мраморный алтарь, потемневшие от времени фрески и игру света на позолоченной лепнине.

II

Служба завершилась. Последний, затихающий аккорд органа растворился под высокими сводами, и на смену ему пришла неуютная тишина, нарушаемая лишь шарканьем ног по каменным плитам и сдержанным покашливанием. Шестеро слуг в поношенных, но чистых ливреях, с лицами, застывшими в масках профессиональной скорби, подошли к траурному постаменту, где покоился гроб. С отработанной слаженностью они подняли тяжёлую ношу и медленно понесли её к выходу. Процессия двинулась следом.

На площади перед базиликой уже ждал катафалк — пышная погребальная карета, запряжённая четвёркой вороных лошадей в чёрных попонах с серебряными кистями. Весенний неаполитанский день после сумрака готического нефа слепил скорбящих, не считаясь с их горем. А город жил своей жизнью: где-то вдалеке кричал разносчик лимонада и смеялись дети. Мир продолжал свой вечный и равнодушный бег.

Гроб — тесный дом графа Монтесано, с глухим стуком погрузили в катафалк. Скорбящие, пряча лица за вуалями и полями цилиндров, расселись по другим экипажам. Ардашев оказался в одной компании с двумя дальними родственниками покойного — пожилой парой, чей шёпот на неаполитанском диалекте сводился, судя по интонации, к обсуждению наследства.

Кортеж тронулся. Медленный, мерный стук копыт по камню отбивал ритм последнего путешествия графа. Клим смотрел в окно на проплывающие мимо дома. Он думал о покойнике. Скупой, высокомерный, жестокий — таким его описывали. Скряга, доведший до смерти мать собственного сына из-за жалкой экономии, человек, превративший жизнь молодой жены в муку. И вот теперь всё это не имело значения. Его страсть к коллекционированию и стяжательству, его гордыня, его мелкие и большие грехи — всё обратилось в безмолвную мёртвую плоть, которую везли, чтобы предать земле. Уходила человеческая душа, пусть и заблудшая, но всё же бесценная. В этом и заключалась трагедия. Путь окончен.

Погост Поджореале, город мёртвых, встретил их тишиной и запахом влажной земли после ночного дождя. Здесь, среди кипарисов и мраморных ангелов, плачущих каменными слезами, спесь и богатство превращались в пышность надгробий. Фамильный склеп Монтесано, некогда величественный, теперь выглядел слегка запущенным: на карнизах проросла трава, а на барельефе с гербом виднелись тёмные потёки от ливней. Он был точным отражением упадка рода.

Свежевырытая могила чернела рядом, как открытая рана. Священник торопливо и без выражения, скороговоркой прочитал последнюю молитву на латыни. Слова, веками утешавшие скорбящих, здесь звучали формально, как зачитанный приговор. Затем началось прощание — кульминация этого траурного действа.

Аурелия шагнула вперёд. В нужный момент из-за её спины бесшумно выступил слуга и вложил ей в руку охапку белоснежных лилий. С грацией актрисы, играющей свою лучшую роль, она позволила им соскользнуть прямо в тёмную яму. Белые лепестки легли на крышку гроба ярким, чистым пятном. Марко Ринальди тотчас оказался рядом, картинно поддерживая её под локоть, хотя вдова и не проявила ни малейших признаков расстройства или слабости.

Затем подошёл Доменико. Он не принёс цветов. Он просто наклонился, взял в ладонь горсть холодной, комковатой земли — той самой, что скоро скроет лицо его отца навсегда. Ардашев не сводил с него глаз. Рука секретаря не дрогнула. Он разжал пальцы, и комья с сухим, безжизненным шорохом посыпались на полированное дерево.

Священник негромко завершил заупокойную молитву протяжным «аминь». Рабочие с лопатами, до этого терпеливо ждавшие в стороне, шагнули к краю могилы. Первый ком ударил по крышке гроба глухо и тяжело. Этот звук, казалось, поставил точку не только в жизни графа, но и в этой последней, прощальной церемонии.

Через полчаса траурный кортеж, уже без былой медлительности, возвращался в палаццо. Скорбь была похоронена вместе с покойником.

III

Поминки проходили в одной из зал палаццо. Портьеры были распахнуты и впускали в комнату дневной свет. Слуги разносили на подносах бокалы с вином, крошечные чашечки с кофе и лёгкие закуски. Атмосфера скорби развеялась, уступив место светским разговорам. Гости разбились на небольшие группы, обсуждая последние городские новости.

Ардашев заметил того самого незнакомого человека, что был в церкви. Он одиноко стоял у окна с чашкой кофе. Клим взял бокал вина и неторопливо подошёл к нему.

— Простите, синьор, — начал он по-французски, — мы не были представлены. Клеман Ардашефф. Я приехал в Неаполь, заинтересовавшись коллекцией покойного графа.

Незнакомец обернулся. У него оказались умные, проницательные глаза.

— Алессандро Вьери, — представился он на хорошем французском. — Очень приятно. Я не родственник, если вы об этом подумали. Граф нанял меня для консультации и небольшой реставрационной работы.

— Ах да. Картина Караваджо, не так ли? «Саломея с головой Иоанна Крестителя». Великое полотно. Графу повезло иметь такое сокровище и столь современного мастера, взявшегося реставрировать подлинник.

Вьери горько усмехнулся.

— Повезло? Месье, граф Монтесано ценил имя художника больше, чем его творение. Он видел в картинах не искусство, а капиталовложение. И платил за работу так, словно делал величайшее одолжение.

— Я и сам немного увлекаюсь живописью, — с деланной скромностью произнёс Ардашев. — Синьор Вьери, я убеждён, что вы не только выдающийся реставратор, но и талантливый художник. Будучи в Неаполе, я бы счёл за честь увидеть ваши собственные работы. Возможно, если вы позволите мне нанести визит в вашу мастерскую, я мог бы что-нибудь приобрести.

Лицо Вьери просветлело. В его глазах вспыхнул неподдельный интерес.

— О, месье! Моя мастерская невелика, но я буду счастлив показать вам свои скромные труды. Приходите завтра. В любое удобное для вас время после полудня. Вот мой адрес.

Он достал визитную карточку и протянул её Ардашеву.

— Прекрасно! — проговорил Клим.

В этот момент к ним приблизилась контесса Аурелия. Она коснулась руки Ардашева веером.

— Месье Ардашефф, — промурлыкала вдова, — надеюсь, вы не слишком утомлены этими печальными хлопотами.

— Нисколько, мадам. Скорбь — наш долг перед усопшими.

— Вы так любезны. — Её глаза блеснули из-под вуалетки. — Я не смею задерживать вас дольше. Но у меня есть к вам один деликатный разговор, касающийся дел моего покойного мужа. Не могли бы вы уделить мне немного времени завтра? Я буду ждать вас у себя, здесь, в палаццо. Скажем, в восемь вечера.

Это было прямое приглашение, почти приказ, облечённый в форму светской любезности.

— Буду непременно, мадам, — склонил голову Ардашев.

Она одарила его мимолётной улыбкой и отплыла в сторону, оставив за собой едва уловимый шлейф дорогих духов.

Клим допил вино. День принёс ему два приглашения, и каждое обещало хоть немного приоткрыть завесу над тайнами дома Монтесано. Поминки, утратившие всякий намёк на скорбь, превращались в обычную светскую встречу с тихими разговорами и звоном бокалов. Поняв, что сегодня он больше ничего не узнает, Ардашев счёл за благо откланяться и незаметно покинул палаццо.

Когда он вернулся в номер в отеле «Бристоль», за окном уже сгущались южные сумерки. Неаполь, сбросив дневную суету, погружался в тёплую, пахнущую морем ночь. Ардашев не стал зажигать свет, распахнул стеклянные балконные двери и вышел на свежий воздух.

Внизу, в тёмной чаше залива, словно рассыпанные кем-то светлячки, мерцали огоньки рыбацких фелюг. Шла ночная рыбалка — ещё одна, невидимая днём, жизнь города. Над чернеющим силуэтом Соррентийского полуострова небо выкрасилось в цвет сапожной ваксы, и лишь на востоке, на фоне вулкана, оно казалось подсвеченным изнутри едва заметным, тревожным багрянцем — словно спящий великан негромко дышал во сне.

Клим достал сигарету, чиркнул спичкой. Он удачно влился в ближний круг теперь уже покойного графа Монтесано. Вдова, её любовник, незаконнорождённый сын, реставратор… Но кроме этих людей у усопшего наверняка были и другие дела, и другие встречи. Теперь предстояло самое сложное: по крупицам воссоздать картину жизни хозяина палаццо до его смерти.

«Возможно, убийца находится среди тех, с кем я ещё не виделся», — подумал Ардашев, глядя на спокойный, уснувший залив, хранящий на дне свои тайны так же надёжно, как люди на его берегах.