Хогарт свернул на своей машине на горную дорогу в сторону Каленберга. Гарек и криминалист следовали за ним на винно-красном «опеле». Пока играла кассета Мадди Уотерса, Хогарт разговаривал по телефону с больницей, где находилась Элизабет Доменик. Ее состояние со вчерашнего дня не улучшилось. Она все еще страдала от последствий сотрясения мозга и только что, в гипсе, была отправлена из отделения травматологии на рентген. Дежурный врач не позволил Хогарту поговорить с ней. После этого Хогарт заказал в своей цветочной лавке еще один букет, который вместе с запиской снова отправили в клинику, в палату Доменик. «Доверьтесь мне, я доведу это дело до конца». Его совесть, конечно, не успокоилась от дюжины роз, но сейчас у него не было времени навестить ее.

Затем он позвонил в химическую лабораторию на Розенштайнгассе, куда Доменик привезла пробы с места пожара в архиве кассы медицинского страхования. Его соединили с Альбертом, который, как утверждала Доменик, считался лучшим в своем выпуске. Как всегда, сначала возникли трудности. Лишь когда Хогарт объяснил, что он знакомый Доменик и работает на Кольшмида из «Медеен энд Ллойд», химик согласился рассказать по телефону о своих результатах. Сначала Хогарт не понимал ни слова из профессионального жаргона про октановые числа и процентное содержание по объему.

Интересным для него это стало только тогда, когда парень сообщил, что нагретый пластик не просто покрыл стекло, а смешался с ним еще до застывания. И в пластике, и в осколках оконного стекла были обнаружены следы бензина. «Супер-плюс», неэтилированный, двадцать один процент алкенов — остальное Хогарта не интересовало. Кроме того, химик утром сам побывал в архиве, чтобы осмотреть место, описанное Доменик. Он предположил, что из-за огромного количества пластика речь, вероятно, шла о двух двадцатилитровых бензиновых канистрах — черных емкостях с зеленой завинчивающейся крышкой и зеленым съемным сливным носиком. Судя по высокому содержанию золы, на каждой канистре, вероятно, была большая бумажная этикетка. Альберт не мог назвать марку, потому что были десятки возможных вариантов, и попросил Хогарта больше не действовать ему на нервы. На данный момент Хогарту этого ответа было достаточно. Он убрал телефон во внутренний карман пиджака.

Проезжая разворотную площадку автобусов, Хогарт заметил, как сильно потемнел горизонт. Облака уже полностью закрыли западную часть неба. Сегодня вечером над городом разразится еще одна ужасная гроза — как тогда, когда он был с Мадлен на Мельнице ангелов.

В неприметном месте между соснами они свернули на лесную дорогу. Кованые железные ворота стояли открытыми. Парни из «Кобры» наверняка вскрыли их автогеном. Гарек следовал за машиной Хогарта, пока они не достигли вершины холма. Автомобили они оставили у колодца. Перед тем как выйти, Хогарт надел наплечную кобуру и засунул «глок» в кожаный чехол. Осторожность не помешает.

Крайник из криминалистической службы оказался тем самым долговязым парнем с растрепанными волосами и очками в стиле Джона Леннона, которого Хогарт уже видел у квартиры Фальтля. Он действительно выглядел сонным. Он и Гарек несли по два больших чемодана с инструментами Крайника. Хогарт провел их мимо колодца и погреба к деревянному сараю. Там он снял с деревянной доски над косяком двери связку ключей и передал им.

— Я позвонил в канцелярию Маргарет Браунсторфер в окружном суде и перенес твое заседание из-за срочного расследования. — Гарек убрал ключи в карман брюк. — Все, мы сами найдем дорогу обратно.

— Я подожду здесь.

— Зачем? Это может занять несколько часов.

Хогарт кивнул в сторону мельницы.

— Если внутри вы найдете что-то, связанное с пожаром в кассе медицинского страхования, я хочу об этом знать.

— Старик, ты вообще когда-нибудь сдаешься? Это был не поджог, — проворчал Гарек.

— Ладно-ладно, просто дайте знать, если наткнетесь на что-нибудь странное.

Гарек и Крайник направились ко входу в мельницу, а Хогарт огляделся на вершине холма. При дневном свете окрестности уже не казались такими зловещими, как ночью. Только теперь он заметил, что Мадлен расставила не одну, а несколько ловушек для куниц. Он тут же насчитал семь деревянных клеток. У каждой дверца была открыта, пружины натянуты, а на приманках лежали измазанные пометом куриные яйца — вероятно, Мадлен взяла их на каком-то фермерском дворе. Если здесь стояло столько ловушек, значит, лес кишел куницами. Он терпеть не мог этих тварей и с удовольствием поймал бы ту самую, что прыгала по крыше «мерседеса» в ущелье, пока он сам лежал под машиной.

Спустя несколько минут после того, как оба следователя исчезли в мельнице, на втором этаже загорелся свет — похоже, в комнатах они будут заняты довольно долго.

Хогарт направился к мельнице и вошел в мастерскую. Толстые каменные стены сохраняли холод, и он поежился. В воздухе стоял запах масляных красок и керосиновых ламп, висевших под потолочными балками. Почти машинально он направился к столу, где лежала папка с перепиской Тода Браунинга и Альберта Гогена. Письма Гогена, врача и ученого из венской «Башни дураков», его не интересовали… но письма Браунинга! Хогарт до сих пор не мог поверить, что здесь хранятся документы с мыслями, идеями и набросками к фильму «Уродцы», которым почти восемьдесят лет. Его руки дрожали, когда он коснулся пергаментной бумаги и провел пальцами по чернилам. Подпись Браунинга была сильной, размашистой. Чего бы он только не отдал, чтобы обладать этим документом — повесить его в рамке на стену, рядом с письмом Густава Майринка, которое он привез из Праги в прошлом году.

Услышав голос Гарека на верхнем этаже, он быстро захлопнул папку и положил ее в жестяную шкатулку, которую нашел под стопкой журналов. Его сердце забилось быстрее. Он замер и прислушался. На лестнице было тихо.

Ничего больше не трогая, Хогарт прошел через заставленную мольбертами комнату и стал рассматривать картины Мадлен. Цикл «Башня дураков»! Скрюченные эмбрионы, уродливые тела младенцев, изуродованные лица, ампутированные конечности, швы и открытые раны — рожденные в воображении безумного врача и запечатленные еще более безумной художницей на холсте в отвратительных красных и оранжевых тонах.

Невольно Хогарт вспомнил фотографии тел Островского и Дорнауэра, которые Гомес приносил ему в квартиру. Замученного до смерти Фальтля он видел собственными глазами — в его ванной. В свете безумия Мадлен убийства приобретали новый смысл. Три странных цикла картин — и три странных убийства.

Изуродованное, изрезанное тело Островского, привязанное к стулу в позе эмбриона, напоминало мотивы из цикла «Башня дураков». Можно было поднести фотографии криминальной полиции и судмедэксперта прямо к картинам — тело Островского словно послужило для них моделью.

Обнаженное тело Дорнауэра, раздутое серной водой и плававшее вверх ногами в цинковой ванне его реабилитационной клиники, напоминало «Чумные ямы» — ту самую работу, которую Хогарт видел на выставке в Михаэльскирхе. Наконец, Фальтль, подвешенный за руки в собственной ванной и утыканный десятками гвоздей, напоминал воплощенный в плоть «Шток-им-Айзен» — картину, висевшую в кабинете Линды в академии. Она сама объяснила ему, что это произведение относится к тому времени, когда Мадлен писала цикл картин о венских легендах. Островский, Дорнауэр, Фальтль… согласно времени смерти, установленному Бартольди, именно в таком порядке были совершены убийства в ту ночь с пятницы на субботу. И с каждым последующим преступлением Мадлен все сильнее вдохновлялась своими более ранними циклами — словно мысленно возвращалась в прошлое. К своим корням. Если бы произошло четвертое убийство, она, возможно, обратилась бы к мотиву одного из своих ранних произведений.

Разумеется, ни один судья не стал бы тратить ни секунды на размышления Хогарта, но связь была слишком очевидной, чтобы считать ее простым совпадением. Почти наверняка в этих убийствах была своя система, потому что Мадлен обладала определенным чувством символики… иначе она вряд ли сохранила бы ножницы, которыми почти двадцать лет назад изуродовала свою сестру, чтобы теперь мучить ими новых жертв. На этот раз людей, близких ее сестре. Хогарт снова вспомнил слова Гарека о том, что обе женщины могли действовать заодно. Но Гарек ошибался: они жили в двух совершенно разных мирах.

Хогарту внезапно понадобился свежий воздух. Эта мрачная атмосфера сводила его с ума. Он выскочил наружу и жадно вдохнул прохладный лесной воздух. Почувствовав запах земли и сосновых иголок, он снова расслабился. Вдали послышался глухой раскат грома. Гроза приближалась.

Направляясь к задней стороне мельницы, он обдумывал все случившееся. Машинально обшарил карманы пальто — и тут же вспомнил, что выбросил все сигареты. За каменной стеной и правда оказалось пересохшее русло ручья, о котором говорила Мадлен. Под ногами хрустели ветки и хвоя. Из леса донесся крик совы. Ему вспомнилась легенда о мельнике, который якобы столкнул свою жену в колодец, после чего источник иссяк. Всего лишь старая байка. И все же Мадлен была ею одержима — как и историей об «ангелотворке», жившей на мельнице и избавившейся от тысяч младенцев. Вдохновляющее местечко для чокнутой художницы.

Хогарт пошел вдоль высохшего русла, обогнул мельницу и вскоре действительно вышел к колодцу. Камни выступали из земли примерно по пояс. По обеим сторонам виднелись углубления, где когда-то крепилась деревянная конструкция с воротом и лебедкой, чтобы опускать в колодец ведро. Оценить глубину было невозможно. Снизу тянуло затхлой гнилью. По внутренней стене торчали вмурованные железные скобы. Четвертая едва угадывалась, дальше шахта уходила в непроглядную тьму. Идеальное место, чтобы спрятать улики — и ни Гарек, ни Крайник уж точно не полезли бы в такой колодец. Хогарт положил пальто и пиджак на каменный край и снял кобуру. Затем перевалился через бортик. Конечно, чистое безумие — лезть в эту грязную дыру в новых лакированных туфлях, рубашке и костюмных брюках, которые он надел сегодня утром ради визита на кладбище. Плевать! В шкафу у него были еще костюмы.

Вместо первой скобы из стены торчали лишь два тупых железных штыря. «Только бы не напороться!» Когда он перенес вес на вторую скобу, та с хрустом вырвалась из камня. И Хогарт поскользнулся. Он успел ухватиться за край, ободрал ладони и порвал рубашку на локте. Задыхаясь, он подтянулся и перевалился обратно через край. Что за идиотская идея — лезть в этот древний колодец.

С другой стороны, мысль исследовать дно шахты не давала ему покоя. Пусть Гарек и эксперт-криминалист перевернут дом вверх дном — Мадлен вряд ли была настолько беспечной, чтобы оставлять улики на прикроватной тумбочке. Если уж она что-то и прятала, то, скорее всего, именно здесь, в этой шахте.

Хогарт направился к деревянному сараю. Внутри были только старые, затянутые паутиной велосипеды, еще несколько ловушек для куниц, масляные бочки и ржавые ящики с инструментами. На стене висела трехсекционная деревянная лестница, которую можно было удлинить, соединив части между собой. Хогарт вытащил лестницу из сарая и защелкнул крюки на верхних перекладинах. Теперь она была почти трехметровой. Деревянные перекладины, конечно, не внушали особого доверия, но все же выглядели надежнее, чем те крошащиеся металлические скобы, о которые он чуть не порезался.

Хогарт подтащил лестницу к колодцу, перекинул ее через край и отпустил. Она стремительно ушла вниз и в следующий миг исчезла в темноте, глухо ударившись о дно.

— Черт… — вырвалось у него.

По крайней мере, на дне колодца не было воды — там был твердый грунт. Перегнувшись через край и вглядываясь в темноту, он едва различал верхнюю деревянную перекладину.

Не раздумывая, Хогарт вернулся в мастерскую за керосиновой лампой. В резервуаре было достаточно топлива — лампа могла гореть около часа. На обратном пути он задержался у сарая и еще раз обшарил его в поисках подходящего инструмента. Но там не оказалось даже совка, которым можно было бы разгрести дно шахты. На всякий случай он заглянул в погреб рядом с сараем, уходивший в склон холма. Из погреба тянуло отвратительным запахом сырости и заплесневелых овощей. В деревянных ящиках гнили картофель, лук, редис и головки чеснока. Местами овощи были покрыты зеленой плесенью толщиной в несколько сантиметров. Похоже, еще сам Эрнест Боман когда-то сложил сюда эти запасы. Хогарта передернуло. Когда он заметил жирных пауков, ползавших по потолку и прятавшихся в тени за ящиками, по рукам и затылку у него побежали мурашки. Он уже собирался закрыть кладовую, как случайно задел ногой дверной косяк — и ему в руки упал черенок лопаты.

С инструментом он направился к колодцу, зажег керосиновую лампу и повесил ее на торчащий железный штырь верхней ступени. Света хватало, чтобы различить первые пару метров лестницы. Когда глаза привыкнут к темноте, он сможет разглядеть больше. Лишь бы на дне колодца не оказалось пауков.

Сжимая лопату, он перелез через край, на ощупь нашел начало лестницы и стал спускаться вниз — перекладина за перекладиной.