После того как отвез Татьяну домой, Хогарт позвонил Линде. Однако она от него отмахнулась, так как ее все еще допрашивала криминальная полиция. Но он проявил настойчивость: ему во что бы то ни стало нужно было с ней поговорить. В конце концов она пообещала перенести разговор на вечер и предложила ему заехать около восьми в ее бунгало. Хоть какое-то начало. К тому же у него оставалось время уладить другие дела.

Сначала он попытался связаться с Элизабет Доменик из «Медеен энд Ллойд», но она не ответила на звонок. Без результатов химической экспертизы он все равно не продвинулся бы в деле о пожаре в региональной кассе медицинского страхования, поэтому решил пока разузнать побольше о Мадлен Боман. Эта безумная художница, получавшая странное удовольствие от написания маслом картин с изображением жертв чумы, казалась ключевой фигурой во всей этой неразберихе с исчезнувшими документами и жутко изуродованными телами.

Пока Хогарт перебирал в памяти все, что ему удалось узнать о Мадлен, он ехал на машине к западной окраине Вены, через район вилл, где находился дом Островского. В кассетной деке играла запись Джона Ли Хукера, помогая ему упорядочить мысли. Вскоре он вырулил на горную дорогу, ведущую вверх, к вершине Каленберга. Он собирался наведаться на Мельницу ангелов. Правда, он и сам не знал, чего хочет больше — застать Мадлен дома или найти мельницу пустой. Учитывая все преступления, которые ему вменяли, обвинение во взломе сейчас было бы ему столь же кстати, как защемленный нерв в спине.

Добравшись до плато, которое водители автобусов использовали как разворотную площадку, он сбавил скорость. Это было то место, где он ночью ждал Мадлен, чтобы последовать за ней до мельницы. Хорошо был виден замененный трехметровый участок ограждения, с обеих сторон примыкавший к ржавому помятому металлу. Должно быть, именно здесь два с половиной года назад Эрнест и Агата Боман сорвались на машине в ущелье. В ту ночь Хогарт заметил между деревьями отражение лунного света. Возможно, автомобиль до сих пор лежал там внизу. Во всяком случае, ректор Приола говорил, что его так и не подняли.

Хогарт остановил машину на повороте и вышел. Днем отсюда открывался ошеломляющий вид. Дунай, словно сверкающая лента, огибал скалы у подножия горы. Солнечный свет отражался в воде. Хогарт поставил ногу на ограждение и уставился в ущелье. При мысли о том, что машина может сорваться со скалы, у него закружилась голова. После гибели издателя многое изменилось — сестры поссорились, выплаты Фальтлю прекратились, а Линда разорвала отношения с Приолой. Возможно, смерть родителей вовсе не была несчастным случаем, как и якобы случайное падение Линды с лестницы. Черт побери, он хотя бы попытается взглянуть на машину после аварии.

Хогарт бросил пиджак на заднее сиденье. Пока не передумал, достал из багажника фонарик и вместе с телефоном сунул его в карман. Затем перелез через ограждение. Нога сразу же заскользила по щебню. Он вцепился в острый край металла и рассек ладонь до крови. На лбу выступил пот. Какая безумная затея. Один лишь взгляд в пропасть заставлял сердце бешено колотиться. То, что он испортит обувь и, возможно, брюки, волновало его меньше всего. Если он поскользнется на осыпи или споткнется о корень и не успеет ухватиться за дерево, можно было не сомневаться — он полетит в пропасть. Пусть туда лезут Айхингер или Гарек и рискуют шеей. Потом он снова подумал о брате и о ботоксе, который ему подкинули. Он должен вывести настоящего убийцу на чистую воду — и разбитая машина, возможно, была первым звеном в цепи длинной серии убийств.

Спускаясь по склону, перебираясь от дерева к дереву и углубляясь все дальше в лес, он чувствовал лишь запах грибов и опавших сосновых игл на влажной земле. Этот запах напомнил ему школьные походы. Как же настойчивы бывают ассоциации. В кронах деревьев щебетали птицы. Ниже солнечный свет пробивался сквозь стволы вертикальными столбами. Вдруг он подумал, что спуск, пожалуй, куда легче, чем обратный подъем к машине. Но возвращаться уже не хотел — зашел слишком далеко. Он карабкался от одной сосны к другой, обдирая руки, вытирая пот со лба, и вскоре смола уже липла к его лицу. Комья земли на подошвах становились все тяжелее, рубашка выбилась из брюк, а пот ручьями стекал по спине. Этот спуск не имел уже ничего общего со школьными походами.

Только Хогарт подумал, что чертовски упрям и мог бы сейчас спокойно сидеть дома, как вдруг ноги у него поехали. Он рухнул навзничь, ударился лопаткой о камень, сумел ухватиться лишь за какую-то ближайшую колючую ветку и стал скользить вниз. С криком он пытался вцепиться в корни, но скорость падения только росла. Увлекая за собой лавину щебня и комьев земли, он мог лишь прикрывать голову руками. Когда уже думал, что летит по высокой дуге в ущелье к берегу Дуная, он с силой врезался в дерево. Удар выбил воздух из легких. Сначала он безуспешно пытался вдохнуть. Затем постепенно овладел собой. Попробовал пошевелить руками и ногами.

К счастью, ничего не было сломано. Не считая пары синяков и ушибов, он отделался сравнительно легко. По обе стороны от него вниз сыпались мелкие камешки. Где-то совсем рядом раздался глухой металлический лязг. С трудом переводя дыхание, он попытался подняться, но, оглядевшись, тут же снова опустился на землю на предательски подогнувшихся ногах.

Сосна, за которую он цеплялся, висела над обрывом, держась за скалу одними корнями. Если бы дерево не затормозило его падение, он бы сорвался вниз. И лишь сокол, с криком круживший над ущельем, стал бы свидетелем его полета. На мгновение птица застыла в воздухе, а затем стремительно ринулась в бездну.

Руки Хогарта дрожали. Таких безрассудных поступков он не совершал с детства, когда вместе с братом лазал по каменоломням и исследовал пещеры. Когда они возвращались домой, обычно именно у Курта были разбиты колени и разорваны штаны, но выговор неизменно доставался Петеру, старшему. Тогда ему было двенадцать, а теперь уже за сорок, и, если не считать регулярных пробежек, он был совершенно не готов к подобным вылазкам.

Когда он снова, на дрожащих ногах, заглянул в ущелье, то увидел примерно в двух метрах ниже разбитый черный «мерседес», застрявший в расщелине. Капот был смят гармошкой, и его намертво заклинило в скале. Несколько камней, сорвавшихся из-под ног Хогарта, лежало на багажнике. Неудивительно, что машину до сих пор никто не достал. Вытащить ее можно было только с помощью вертолета. Даже задача извлечь из искореженного корпуса два тела представляла собой смертельно опасное дело.

Хогарт задумался, как спасателям удалось вытащить тела Эрнеста Бомана и его жены из груды обломков. И тут он заметил веревки, обвитые вокруг деревьев и закрепленные карабинами, концы которых свисали в расщелину. Видимо, по ним спасатели и спускались вниз. Он наклонился вперед, всматриваясь в глубину, и различил узкий выступ скалы, уходивший под обломки машины. По одной из веревок можно было спуститься на этот выступ, а оттуда — осмотреть автомобиль поближе.

Карабин держался надежно, веревка не была ни пересохшей, ни потрескавшейся. Обмотав ее вокруг тела, Хогарт осторожно спустился на пару метров вдоль скалы, пока не коснулся ногами выступа. Рядом с ним висел перевернутый «мерседес», зажатый между камнями. Машина врезалась в расщелину с такой силой, что даже землетрясение не смогло бы ее освободить. Все четыре колеса были спущены, колпаки отсутствовали, стекла разбиты, а решетка радиатора и бампер свисали с кузова рваными клочьями. На двери со стороны пассажира и на крыше еще виднелись следы гидравлических ножниц, которыми спасатели разрезали металл, чтобы извлечь тела. Прижимаясь к скале, Хогарт подобрался к машине и заглянул внутрь. Ключ зажигания был вынут, бардачок пуст. Кожаные сиденья разбухли от дождя, как и меховые накладки на руле и рычаге переключения передач. Одометр показывал более 215 тысяч километров, а стрелка топливного датчика вяло застыла в красной зоне.

Несмотря на то что машина превратилась в хлам, на ней все еще держалась эмблема «мерседеса». До падения этот автомобиль восьмидесятых годов был настоящим образцом элегантности. Судя по наклейке на разбитом лобовом стекле, техосмотр был просрочен на два с половиной года.

Хогарт отцепил веревку от пояса, присел и заглянул под машину. Поскольку обломки висели под углом, он смог пробраться под днище. Ось хоть и не сломалась, но была полностью деформирована. Под машиной стоял ужасный запах мочи и помета. Похоже, он только что заполз прямо в жилище куницы. Впрочем, одежда у него и без того была безнадежно испорчена, хуже уже не будет.

Он осветил фонариком днище автомобиля. Между колес заглянул в моторный блок. Хотя он не был механиком, за время своей работы страховым следователем уже проверил несколько аварийных машин на предмет манипуляций. У двадцатипятилетнего «мерседеса» проще всего было бы вывести из строя тормозные шланги. Хогарт провел пальцами вдоль шланга от тормозного диска, как вдруг в кармане брюк завибрировал телефон.

— Черт, — выругался он.

Он даже не попытался выбраться из-под машины, отложил фонарик в сторону и с трудом вытащил телефон. Возможно, это перезванивала Элизабет Доменик из офиса страховой компании.

— Алло? — прохрипел он.

— Хогарт? — Это был голос Кольшмида, как всегда донельзя раздраженный. — Надеюсь, мне не нужно напоминать вам, какой завтра день.

Если бы Хогарт не знал его лучше, он мог бы подумать, что руководитель выездной службы «Медеен энд Ллойд» обладает сверхъестественной способностью звонить своим фрилансерам именно тогда, когда он больше всего их раздражает.

— Кольшмид, я перезвоню вам через час…

— Нет, не перезвоните, вы вообще никогда не перезваниваете! — закричал маленький человек с напомаженными волосами. — Как продвигается ваше расследование? Могу ли я уже сообщить коммерциалрату Расту какую-то хорошую новость?

«Да, передайте Расту, что я лежу посреди огромной кучи куничьего дерьма», — мысленно ответил Хогарт. На заднем фоне слышалось, как страховой менеджер нервно щелкает стержнем шариковой ручки.

— Я… — Хогарт вздрогнул, когда что-то прыгнуло на крышу машины. Он напрягся и затаил дыхание.

— Что?! — рявкнул Кольшмид.

Животное пробежало по крыше, а затем — по крышке багажника. Должно быть, это была та проклятая куница, которая загадила все пространство под машиной.

— Я работаю вместе с Элизабет Доменик, — выдавил Хогарт. Он нервно смотрел между своих ног на выступ скалы, но ничего не мог там разглядеть. — Пока еще слишком рано для конкретных выводов. Мы ждем результатов химической лаборатории, куда…

— У фрау Доменик произошла авария! — перебил его Кольшмид.

— Что?! — Хогарт невольно дернулся и ударился головой о днище машины.

— В ее машину врезался грузовик. С сегодняшнего утра она в больнице Вильгельминенспиталь. Боюсь, на ее помощь мы больше не можем рассчитывать.

Хогарт стиснул зубы, чтобы не выругаться.

— Как она?

— Как ей может быть с переломом ребер, сломанными ногами и сотрясением мозга?

Во рту у Хогарта пересохло.

— Когда она сможет покинуть больницу?

— Откуда мне знать? Это сейчас имеет значение?

Кольшмид был душкой — как всегда, крайне чуткий. Хогарт не знал, о чем еще можно было говорить с этим человеком.

— По крайней мере, она успела доставить образцы в лабораторию на Розенштайнгассе еще до аварии, — добавил Кольшмид, когда Хогарт промолчал. — Однако результат будет не раньше завтрашнего полудня.

— Мне нужен еще один день.

— У вас его нет! — рявкнул Кольшмид.

Куница все еще топталась по машине. Хогарт пнул кузов ногой, пытаясь согнать животное. В ответ раздался пронзительный визг зверя, пробравший его до костей. Это звучало так, будто кошке наступили на хвост.

— Расследование идет в настоящий момент довольно тяжело. Я подозреваю, что за пожаром стоит не просто вандализм…

— Послушайте, меня интересует только пожар в кассе медицинского страхования — был ли это поджог или нет. Все остальное нас не касается. О боже, боюсь, этот разговор я веду с вами не в первый раз, — вздохнул Кольшмид. — К счастью, сейчас вы подписали пункт о неконкуренции.

Сердце Хогарта замерло.

— Что я подписал?

Кольшмид на мгновение замолчал.

— Вы что, не читали договор? — На секунду в голосе Кольшмида даже послышалась едва заметная насмешка.

— Конечно, читал, прежде чем отправить его по факсу. — «Хогарт, ты полный идиот!» В тот же момент он понял, что его карьере пришел конец. Кольшмид вставил в текст договора пункт о неконкуренции, который он не заметил, потому что в спешке проверил только финансовые условия.

— А я еще удивлялся, почему вы без возражений приняли договор — это на вас не похоже. — Кольшмид глубоко вздохнул. — Если к завтрашнему вечеру вы не разберетесь со страховым случаем по региональной кассе медицинского страхования к нашему полному удовлетворению и нам придется выплатить страховую сумму, пункт о неконкуренции обязывает вас в течение следующих шести месяцев работать только на нашу страховую компанию и только на наших условиях. Кроме того, мы не обязаны возмещать вам ни расходы, ни какие-либо издержки. О надбавках и суточных вы тоже можете забыть, и, кроме того, мы потребуем обратно авансовый платеж.

Эта паршивая крыса его подставила! Больше он никогда и пальцем не пошевелит ради этого скользкого типа, даже если тот приползет на четвереньках, потому что все его сотрудники лежат в больнице с переломами и сотрясениями мозга. Не говоря ни слова, Хогарт разорвал связь. Ему хотелось швырнуть телефон в ущелье. Вместо этого он яростно бил ботинком по кузову машины и орал во всю глотку, пока снова не смог нормально дышать. Обессиленный, он лежал на спине и смотрел на днище автомобиля. Издали он услышал, как куница торопливо карабкается по скале и убегает прочь.

Внезапно Хогарт рассмеялся. Не только из-за этого мерзкого зверя, но и из-за своей руки, которая все еще находилась между колесами внутри машины. На протяжении всего разговора он держал пальцами тормозной шланг. И только теперь увидел, что шланг аккуратно перерезан. Он представил, как в ту морозную снежную новогоднюю ночь Эрнест Боман отчаянно давил на тормоз, но машина только ускорялась, на повороте заскользила на ледяной корке и влетела прямо в ограждение, пробив его.

Кто-то явно «помог» отправить издателя на тот свет — и Хогарт готов был поклясться, что это тот же самый человек, который устроил пожар в кассе медицинского страхования и убил врачей… а именно женщина, которая обычно работала кистью.