Хогарт вернулся в свою квартиру около восьми вечера. К тому времени столяр действительно кое-как починил дверь, так что ее снова можно было открывать и запирать. Правда, изнутри Хогарту приходилось наваливаться на нее плечом и поднимать ручку вверх, чтобы засовы встали на место. Комнаты все еще выглядели так, будто по квартире пронесся Чингисхан. Ее состояние напоминало ему жилье Фальтля — с той лишь разницей, что в его ванной не висел до смерти замученный человек.

Проходя через гостиную, он окинул взглядом разбросанные по полу обложки пластинок. Сейчас все шло наперекосяк. У него не было ни малейшего желания наводить порядок и разбирать вещи. Вместо этого он сварил себе чашку черного кофе, проглотил таблетку от боли и посмотрел на свое избитое лицо в зеркале в прихожей. Мигающий красный огонек автоответчика отвлек его от мрачных мыслей. Он прослушал запись.

Мать почти три минуты кричала в трубку, пока не закончилась пленка. Иначе, наверное, она ругалась бы до тех пор, пока не сорвала голос. От Сабины она узнала, что Курт находится не в следственном изоляторе, а в тюрьме. Сабина намекнула, что в эту передрягу его втянул Хогарт, и для матери это стало настоящей находкой. Ее младший сын был для нее всем: он получил образование, создал семью, у него родилась очаровательная дочь, он владел двухэтажной квартирой с собственной практикой в центре города и имел клиентуру из вдов высокопоставленных чиновников, которые время от времени уверяли мать, как превосходно Курт их лечит. Бабьи сплетни! А вот о том, что он спит с другой женщиной, она, разумеется, не знала. И теперь ей еще пришлось услышать от угрюмого следователя, что она даже не может поговорить со своим сыном по телефону, потому что его допрашивают по подозрению в убийстве. Не хватало только, чтобы вечерний выпуск газеты уже сообщил об этом аресте.

Едва Хогарт удалил сообщение, как зазвонил мобильный. Татьяна. Она сидела в комнате для посетителей в казарме Россау вместе с Сабиной и матерью Хогарта. Фатальная троица — хуже не придумаешь. Хогарт понимал, что к Курту их все равно не пустят. Но адвокат Курта, доктор Флизеншух, должен был прийти к девяти вечера, чтобы разъяснить ситуацию. Татьяна сказала, что было бы лучше, если бы Хогарт тоже пришел — тем более он знал этого человека. Он замялся. Честно говоря, у него совсем не было желания встречаться ни с невесткой, ни с матерью. Их и по отдельности было трудно выносить, а вместе — невозможно. Хогарт хорошо помнил это по десяткам семейных праздников. Обычно Сабина и его мать грызлись как кошка с собакой, но стоило им объединиться против него, и они становились неразлейвода. На этот раз у них даже была веская причина обрушиться на него. Вместе с тем это была хорошая возможность узнать от адвоката Курта, насколько серьезно обстоят дела.

Рядом с Россауэр-Ленде вдоль Дунайского канала еще несколько десятилетий назад находилось главное поселение венских рыбаков. Теперь же от пойменных лугов и рыбацких хижин не осталось и следа. Дунайский канал был заключен в каменное русло, а вся окружающая территория со временем оказалась полностью залита бетоном.

Две башни Россауэрской казармы, построенной в 1860 году, всегда напоминали Хогарту лондонский Тауэр — такие же массивные, с круглыми арками и зубцами на стенах. С фасада казарма выглядела как средневековый бастион. Вместе с Арсеналом и казармой Франца-Иосифа она должна была образовывать треугольник укреплений для подавления внутренних беспорядков. Еще со школьных времен Хогарт помнил анекдот об архитекторе казармы, который покончил с собой, потому что якобы забыл предусмотреть туалеты. После Второй мировой войны Россауэрская казарма стала, помимо прочего, местом размещения Федерального полицейского управления, и всякий раз, минуя пост у ворот и входя в облицованный плиткой зал с высокими колоннами, Хогарт испытывал неприятное чувство в животе. У казармы был особый запах, которого он нигде больше не встречал: холодная каменная кладка в сочетании с бюрократией и государственной властью давала тягостную смесь. Лишь болезненный привкус больницы мог превзойти это ощущение.

Поспрашивав в паре кабинетов, Хогарт наконец добрался до нужной комнаты ожидания. На матовом стекле двери висела табличка: «Комната для посетителей Y/3, отдел B». Помещение было тесным. В нем находились лишь стол с пятью деревянными стульями и умывальник с зеркалом. Световой люк — единственное окно — было приоткрыто, и в комнату струился прохладный ночной воздух. Татьяна, Сабина и мать Хогарта стояли вокруг стола. Его мать нарядилась: темно-синяя блузка, юбка до щиколоток, палантин и широкополая шляпа, будто это могло чем-то помочь. Сабина же выглядела совсем иначе: скорее всего, она была дома и, узнав об аресте Курта, лишь наспех схватила пальто, сумку и ключи от машины.

Когда они увидели, кто вошел, их лица помрачнели. Они явно ждали доктора Флизеншуха. Лишь Татьяна более или менее обрадовалась. Едва Хогарт переступил порог и закрыл за собой дверь, как тут же начался галдеж. На него обрушился град вопросов — в основном от матери, — но ему не хотелось отвечать ни на один из них. Как он только мог втянуть Курта в одно из своих дел, ведь тот не имел никакого отношения к убитым?

— Да ты только посмотри на себя! — набросилась на него мать. — Как будто подрался в кабаке. В тех кругах, в которых ты вращаешься, меня уже ничто не удивляет. — Не хватало только, чтобы она попыталась влепить ему пощечину.

Хогарт молчал. Прийти сюда было ошибкой. Лишь Татьяна подошла к нему, чтобы спросить, что случилось с его лицом. Но прежде чем он успел ответить, дверь открылась, и наконец вошел доктор Флизеншух.

Женщины мгновенно умолкли. Было слышно лишь тиканье настенных часов. Благодаря своей массивной фигуре адвокат доминировал в комнате. На нем был черный костюм с тремя рядами пуговиц, к этому позднему часу галстук уже ослаб настолько, что узел, казалось, вот-вот развяжется сам. Несмотря на прохладу в помещении, по его вискам стекали капли пота. Он с грохотом швырнул на стол стопку документов — настолько толстую, что вряд ли все эти бумаги могли иметь отношение к Курту. Обычно Флизеншух вел сразу три-четыре дела.

— Добрый вечер, дамы… Привет, Хог. — Адвокат коротко кивнул Хогарту и продолжал своим басовитым голосом, даже не пожав никому руки. Было ясно, что он спешил. — Дело Курта Хогарта выглядит следующим образом: у моего клиента нет алиби на ту ночь, когда были совершены два убийства. По его словам, он провел ночь в своей врачебной практике, однако его отпечатки пальцев и следы обуви обнаружены на одном из мест преступления. Он знал жертву — некоего примара Островского. Правда, долгие годы они не общались, но незадолго до смерти Островского неожиданно начали активно созваниваться.

— А мотив? — перебил его Хогарт.

— Он также появлялся и на втором месте преступления.

— Но я тоже там был.

— Возможно, ты тоже находишься в поле зрения следствия. Но твой брат сказал криминальной полиции, что никогда бы не отправил ни одного из своих пациентов в эту паршивую реабилитационную клинику.

— Да брось, это же не мотив для убийства.

— Говори это не мне. — Флизеншух провел рукой по густой бороде. — Только что я узнал о третьем убийстве.

Ты же знаешь этих ребят: у них сейчас задницы горят… — Он бросил женщинам короткий виноватый взгляд. — В настоящий момент они хватаются за любую зацепку, даже самую слабую. Факт в том, что твой брат каким-то образом замешан в этом деле. Криминальная полиция сейчас допрашивает его по поводу некоего доктора Альфреда Фальтля.

— И что?

Флизеншух посмотрел на Хогарта:

— Да, он знает его по обучению в Больнице императрицы Елизаветы.

— Черт!

— Именно. И я скажу тебе кое-что еще. — Голос адвоката стал тише. Он вытер пот с шеи. — Я просмотрел заключение судебного медика, этого… э-э-э, Бартольди, и теперь понимаю, почему следователи так вцепились в твоего брата. — Флизеншух глубоко вздохнул. — Они предполагают, что у него есть доступ к одному специфическому анестетику, вводимому через духовую трубку. Для него не составило бы труда достать его из запасов больничной аптеки, а возможно, он даже хранит его у себя в кабинете. Это не было бы чем-то необычным для мануального терапевта, который лечит судороги, двигательные нарушения или синдром кривошеи.

— Это же высосано из пальца, — возразил Хогарт.

— Я это знаю, — проворчал Флизеншух. — Именно поэтому прокурор Хаузер пока не запросил ордер на обыск в практике Курта Хогарта… — Он поднял палец. — Пока! Но это лишь вопрос времени, когда нагрянут ребята.

Адвокат оглядел женщин так, словно уже сказал все, что хотел. Но Сабина и мать Хогарта продолжали вопросительно смотреть на него. Они не поняли ни слова из его объяснений.

— Курт ведь все тебе рассказал? — спросил Хогарт.

— Полагаю, да.

— Про эту… видеозапись?

— Да, это загадочное видео, — вздохнул Флизеншух. — Пока оно не всплывет, неясно, чего Курт мог на самом деле хотеть от Островского.

— А алиби Курта? — осторожно спросил Хогарт, стараясь не встречаться взглядом с Сабиной.

— Алиби? — переспросил Флизеншух. — Было бы у нас алиби, мы бы уже выбрались из этой истории.

Судя по тону адвоката, он знал о любовнице Курта. Хогарта это выводило из себя. Курт, идиот, будет скрывать связь со своей пациенткой даже тогда, когда дерьмо уже подступит к горлу. Он скорее пойдет под суд по обвинению в убийстве, чем признается жене в измене. Хогарт не понимал, как его брат расставляет приоритеты.

— На этом все, мне пора. Я с вами свяжусь. — Флизеншух собрал бумаги и направился к двери.

— И что теперь? — Мать Хогарта смотрела на него совершенно растерянно.

— Я постараюсь не допустить длительного содержания вашего сына под стражей. Как бы странно это ни звучало, но сейчас криминальная полиция — наша единственная надежда. Если они выйдут на более серьезную зацепку в этих убийствах, вашего сына сразу отпустят. Но пока этого не произошло, ему придется терпеть допросы. И боюсь, чем дольше они будут его допрашивать, тем хуже. Нам остается только ждать и надеяться. — Флизеншух вышел за дверь. Его шаги постепенно стихли в коридоре, и в комнате воцарилась ледяная тишина.

Сабина заговорила первой:

— Я не знаю, что это за история с видео, но уверена, что это была твоя идея — не отдавать запись полиции.

— У нас были на то причины, — попытался оправдаться Хогарт.

— Может, у тебя и были свои причины, но Курт теперь сидит в тюрьме! — Голос Сабины дрогнул. — А что с его практикой? С пациентами? Что, по-твоему, я должна им говорить? Кто будет выполнять его работу? Ему даже позвонить нельзя! — Она была готова расплакаться.

— Я работаю над этим делом со вчерашнего дня, — сказал Хогарт. — У меня есть предположение, кто может стоять за убийствами, но без веских доказательств полиция ничего предпринимать не станет.

Сабина достала из сумочки бумажный платок.

— И кто же это?

Хогарт коротко взглянул на Татьяну, давая понять, чтобы она молчала.

— Об этом я пока говорить не могу.

Тут в разговор вмешалась его мать:

— Чем больше ты суетишься, тем глубже затягиваешь своего брата в эту трясину. Вся эта история с какой-то духовой трубкой наверняка тоже из-за тебя.

«Ну конечно, так и есть!» Хогарт глубоко вздохнул, но ничего не ответил.

— Твой отец работал не покладая рук во всех своих компаниях. Курт весь в него. Он пробивается наверх, создает себе имя, а ты только и делаешь, что постоянно втягиваешь его в неприятности.

«Постоянно?» Это было неизбежно. О том, что отец разорился сначала с продуктовым, а потом с антикварным магазином, потому что партнеры его обманули, и все равно бросался из одного дела в другое, пока мать транжирила его деньги и в итоге даже легла в постель с одним из его партнеров, она, разумеется, умолчала. Возможно, она даже не знала, что Хогарт в курсе ее тайных встреч в отеле «Карузо». Она жила в своем собственном мире — со своей правдой и своими правилами. Он решил: выслушает ее еще полминуты и уйдет.

— Да ты только на себя посмотри, — продолжала она. — Ева была такой хорошей девушкой. Но ты не смог ее удержать. Как и все остальные, она сбежала от тебя и нашла кого-то получше. Я слышала, ее муж директор в Coca-Cola.

Да, она ушла от него, но, по крайней мере, он ей никогда не изменял.

— Вот бери пример с Сабины и со своего брата, — добавила мать, расхаживая по комнате и выплескивая накопившееся раздражение. — У них нормальный брак, а у тебя такого никогда не было.

Хогарт мрачно кивнул и бросил взгляд на Сабину. По выражению лица было видно, что разговор начинает ее тяготить, но она молчала, чтобы еще больше не раздражать мать Хогарта.

Наконец Хогарт протянул Сабине руку на прощание. Она поцеловала его в щеку. Затем он пожал руку Татьяне.

— Береги себя, — сказала она.

— Конечно.

Выйдя из комнаты, Хогарт услышал сквозь матовое стекло голос матери:

— Он должен беречь себя?

Стоя перед Россауэрской казармой, Хогарт смотрел, как ветер треплет полы его пиджака, и наблюдал за проезжающими мимо машинами. Улица Франц-Йозефс-Кай, тянувшаяся вдоль Дуная, превратилась в море красных огней задних фар.

Он закурил — снова из своей пачки для экстренных случаев. При этом мысли его унеслись к Еве, бывшей возлюбленной, затем к Ивоне Маркович, его чешской коллеге, и, наконец, к Мадлен Боман. Почему ему так не везло с женщинами? Теперь даже мать действовала ему на нервы.

Затушив окурок о подошву ботинка, Хогарт еще некоторое время смотрел на фары проезжающих автомобилей. Чем больше он размышлял о деле, тем сильнее склонялся к выводу, что в происходящем замешана не Линда, а Мадлен. На данный момент у него оставалось лишь две зацепки: ключ из квартиры Фальтля и пожар в архиве региональной кассы медицинского страхования, который, возможно, был связан с убийствами. Чтобы добраться до архива на Винербергштрассе, ему придется пересечь пол-Вены, но рано или поздно все равно нужно было осмотреть место происшествия. Полиция, скорее всего, оцепила подвал только лентой. В багажнике его машины лежал фонарик, а в десять вечера там, кроме вахтера, уже никого не будет. По крайней мере, никто не помешает ему вести собственное расследование, а если помешает, у него был с собой «глок».