В мастерской было прохладнее, чем снаружи. Толстые каменные стены удерживали холод, как морозильная камера. К тому же пахло деревом и известью.

Пока Хогарт пытался что-то разглядеть в темноте, Мадлен зажгла несколько керосиновых ламп, свисавших на цепях с потолка. Огромное помещение постепенно вырывалось из мрака. Примерно в метре над ним тянулись массивные деревянные балки, уходившие в каменные стены. Пространство было уставлено мольбертами в человеческий рост. На столах между ними громоздились лоскуты ткани, шпатели, стеклянные банки, палитры и кисти самых разных размеров.

Хогарт вспомнил, что Мадлен говорила ему в галерее.

— Ты сказала, что чувствуешь себя как рыба, выброшенная на берег?

— Ты это запомнил?

— Феноменальная память. — Он с улыбкой постучал себя пальцем по виску, глядя на пять мольбертов в комнате. В глубине у стены стояло еще несколько картин. — Не очень похоже на творческий кризис.

— За исключением одной работы здесь только наброски, эскизы и фрагменты, — вздохнула она.

— У тебя есть талант; однажды ты их закончишь.

— Талант проявляется в замысле, — поправила Мадлен, — а искусство — в исполнении. — Она говорила уже не так уверенно, как несколько часов назад в галерее. Казалось, ее маска постепенно осыпается, и под ней проступает настоящая Мадлен.

— Что мешает тебе закончить картины?

— Художник никогда не борется со своим произведением, а с тем, что мешает ему его закончить. — Она отвернулась. — Оставим это.

На холсте, натянутом на раме рядом с Хогартом, был изображен деформированный плод человеческого ребенка. Хотя Хогарт едва мог отличить карандашный набросок от современной живописи, даже он понимал, что картина закончена лишь наполовину и что для этого нового цикла Мадлен действительно выбрала иные мотивы и альтернативные техники. Картины были светлее, красочнее и написаны точнее, но при этом куда более мрачные и зловещие, чем все, что он видел у нее прежде.

— Это совсем не похоже на твои прежние картины — разве что красками напоминает современную живопись твоей сестры.

— Что еще за «современная живопись»? — резко бросила она. — Есть современные галстуки, современные туфли, современные платья, но искусство никогда не подчиняется моде. Искусство рождается здесь. — Она мягко взяла руку Хогарта и коснулась его пальцами своего виска. — Моя сестра в этом ничего не понимает.

— Но она все-таки изучала искусство, — заметил Хогарт.

— Да, верно, — огрызнулась Мадлен. — Она с отличием окончила Академию изящных искусств, а я бросила учебу после четвертого семестра.

Она на мгновение подняла взгляд к потолку, а затем рассказала, что несколько лет работала наборщицей в типографии отца, а позже — верстальщицей в издательском доме. Формально она была дочерью владельца, но на деле оставалась девочкой на побегушках, тогда как Линду отец при всех клиентах и знакомых неизменно называл успешной художницей.

В конце концов Мадлен это надоело — она уволилась и начала самостоятельную жизнь как свободная художница. Разумеется, отец ее не понимал: в его глазах она оставалась неудачницей, бросившей учебу. Когда-то он, вероятно, рассчитывал, что она продолжит его дело в издательстве, но ее решение идти своим путем все изменило.

Без единого цента помощи от отца Мадлен поначалу ютилась в коммунальных квартирах и жила на стипендии и социальное пособие. Ее заявки на гранты чаще всего отклоняли, но она все равно каждый месяц рассылала свои стандартные письма — ведь ей нужно было на что-то жить. Время от времени ее приглашали различные организации или знакомые коллеги из бывшего Восточного блока, где она проводила курсы в обмен на жилье и питание. После смерти родителей ее выставки в галереях Вены, Праги и Будапешта стали приносить хоть какой-то доход, так что она смогла позволить себе «гольф» и содержание мельницы. В отличие от нее Линде никогда не приходилось работать в издательстве отца. Хотя сразу после окончания учебы она начала самостоятельную карьеру художницы, у родителей она всегда пользовалась боjльшим вниманием и поддержкой.

— Линда добилась невероятного успеха как художница, ее превозносили как один из самых ярких молодых талантов, и она приобрела репутацию, которой мне, вероятно, никогда не достичь. — Мадлен взглянула на Хогарта. — Думаю, мы уже достаточно о ней поговорили.

На самом деле о Линде говорила только она, но, возможно, ей просто нужно было выплеснуть свои эмоции. Хогарт рассматривал мольберты. Один мотив с изуродованными детьми сменял другой — частично эмбрионы, частично новорожденные, со швами на лицах и скобами на голове, плечах и суставах. Он никак не мог понять эту женщину: в один момент она казалась естественной и приятной, в другой — пугающе безумной.

— О чем ты думаешь? — спросила она.

— О том, что картины — это зеркало души.

Мадлен усмехнулась.

— Мне нравится, когда меня правильно цитируют. — Рядом с ней на мольберте стояло прикрытое полотно. Она сдернула ткань. — Вот первая и единственная завершенная работа из этого цикла.

На картине была изображена голова девочки: лицо страшно изуродовано, густая, кроваво-красная краска наложена так, что раны казались осязаемыми. Хогарт невольно зажмурился.

— Я не выдумала эти вещи. Они существуют на самом деле. И, однажды увидев, это уже невозможно выбросить из головы.

— Это обязательно видеть? — спросил он.

— А лучше замести это под ковер? — парировала она. — Эти изображения родом из темного прошлого. Деформированные дети, эмбрионы, уроды, калеки. В венской «Башне дураков» на Шпитальгассе ты увидишь вещи куда страшнее, чем эти.

Хогарт почти ничего не знал о «Башне дураков», лишь то, что в середине XVII века это здание было первой больницей для душевнобольных. Эта психиатрическая клиника — круглое, похожее на крепость сооружение с узкими, щелевидными окнами — была рассчитана на двести — двести пятьдесят пациентов.

— Ты знаешь «Башню дураков»? — спросила она, уловив его взгляд.

— Я никогда не был внутри.

— А я там часто бываю — особенно когда топчусь на месте. Теперь это патолого-анатомический музей. Ходить по узким коридорам, разглядывать старые эскизы и фотографии, изучать содержимое витрин и шкафов — все это пугает… но в то же время вдохновляет.

Она набросила ткань на картину.

— Самые страшные экспонаты на пятом этаже. Я уже рассказывала тебе об Альберте Гогене. Крайне сомнительный врач — и, бесспорно, сам душевнобольной. Впрочем, кто тогда мог сказать наверняка? Он все-таки получил медицинское образование и пользовался репутацией новатора. — Она развела руками. — Это его дети. Будучи врачом, он разработал современную гуморальную теорию, выступал за средневековую эвтаназию и проводил операции на утробах беременных женщин. Однако я отказалась от воспроизведения его коллекции женских органов, законсервированных в спирте.

Хогарт уже решил, что не останется здесь на ночь.

— Ты хотела мне что-то показать, — напомнил он. — Это оно?

Она усмехнулась:

— Ты знал, что Альберт Гоген переписывался с Тодом Браунингом?

Хогарт насторожился.

— Я так и думала, что тебя это заинтересует.

Этот американский режиссер андеграунда в тридцатых годах создал фильм-классику кинематографа, который был у Хогарта на видеокассете, но который он досмотрел до конца лишь однажды, из-за шокирующих сцен. В его коллекции, помимо прочего, хранились автографы двух актеров, снявшихся в этом фильме, — хотя называть их актерами было, пожалуй, преувеличением, потому что больше в кино они не появлялись.

— Теперь уже общеизвестно, что в «Уродцах» нет ни одной постановочной сцены, — сказала Мадлен. — Когда узнали, что все показанные там уродливые артисты ярмарок настоящие, критики подняли скандал. В итоге фильм подвергли цензуре, а в некоторых странах и вовсе запретили.

В памяти Хогарта всплыли образы. Реальные или нет — кадры были шокирующими. Он буквально видел перед собой человека-змею, женщину с крошечной головой, живой торс, пытавшийся без рук и ног зажечь сигарету.

— Тод Браунинг умер одиноким алкоголиком от рака. Он так и не узнал, что спустя шестьдесят лет его фильм признали шедевром. Он опередил свое время — как и Альберт Гоген.

— Почему они переписывались?

Мадлен отодвинула несколько палитр и достала потертую кожаную папку.

— Браунинг интересовался научной работой Гогена. Во время съемок тот фактически был его медицинским консультантом. Некоторые из… — она замялась, — пациентов Гогена можно увидеть в черновой версии фильма. Но перед премьерой Браунинг вырезал эти сцены, когда понял, что Гоген был безумцем, ответственным за то, что его пациенты выглядели именно так.

Хогарт взглянул на картины. Тем временем Мадлен раскрыла папку. Внутри лежало несколько отдельных листов с рукописным текстом.

Хогарт подошел ближе.

— Это ведь не…

— Да! Письма Браунинга 1929–1931 годов.

Хогарт провел пальцем по пожелтевшей ломкой бумаге. Его взгляд остановился на подписи Браунинга. У него перехватило дыхание. Это было невероятно. Такое сокровище просто лежало здесь, среди палитр и холстов. Достаточно было опрокинуть стакан с водой, и документы навсегда стали бы нечитаемыми.

— Ты ведь не купила эти письма на блошином рынке?

— От друга-художника из Загреба. Я не могу сказать, откуда они у него. Во время моих поездок в Белград и Бухарест, в румынский портовый город Джурджу и в болгарскую Варну я многое видела. Тогда я лучше поняла свой стиль и свои истинные интересы. — Она огляделась. — Мне понадобилось время, чтобы перенести это из головы на холст.

Хогарт подумал, сколько же времени понадобится ему, чтобы выбросить эти картины из головы.

Они долго смотрели друг на друга, не говоря ни слова. Эротическое чувство, которое он еще недавно испытывал в хижине, исчезло и сменилось мрачным, болезненным ощущением.

— Это не твой мир, верно? — наконец спросила Мадлен.

Он покачал головой:

— Кроме автографа — нет.

— Пока пишу этот цикл, я хочу оставить его у себя. Потом можешь забрать себе.

— Спасибо, — кивнул Хогарт. Учитывая нынешнее состояние Мадлен, это могло занять годы.

— Еще голоден? — спросила она.

— Чего ты ожидаешь после этих картин?

Она улыбнулась:

— Пойдем наверх, там тебе наверняка понравится больше.

Мадлен оставила керосиновые лампы гореть и прошла через мастерскую. Хогарт последовал за ней к двери, за которой узкая длинная лестница вела на верхний этаж.

* * *

Мадлен не преувеличивала, говоря о жилой части дома. Уютные помещения напоминали гостиную в бревенчатом домике. Торшеры, приглушенные потолочные споты, паркетный пол с толстым ковром, деревянные комоды и уголок для чтения с книжными полками и креслом-качалкой создавали по-настоящему домашнюю атмосферу. Посреди комнаты проходила деревянная конструкция, которая раньше приводила в движение мельничный жернов. Теперь отверстие в потолке было переоборудовано под вытяжку для открытого камина.

Мадлен разожгла огонь в камине. Затем сбросила туфли на высоком каблуке и сняла туникоподобную накидку. Она небрежно уронила ее на пол и босиком ушла на кухню. Хогарт повесил пиджак на спинку стула. Он вытащил из карманов ключи от машины, телефон, зажигалку и сигареты и сгреб все вместе на стеклянной поверхности журнального столика — его старая привычка. Затем он огляделся. На полке стояли книги Горького, Чехова, Солженицына и, конечно, романы Толстого и Достоевского. Среди них выделялись тома Ибсена и Кьеркегора, но они не совсем вписывались в остальную библиотеку. Хогарт задумался, была ли это еще библиотека отца Мадлен или она действительно сама читала эти талмуды.

Он услышал, как открылся и закрылся холодильник. В следующий момент вернулась Мадлен, держа в одной руке бутылку игристого с двумя бокалами, в другой — поднос с бутербродами.

— Это осталось со вчерашнего дня. Тебя не смущает?

— Ничего страшного, если там нет креветок.

— Вот это тебе повезло, — поддразнила она. — Их уже все съели.

Они сели на диван, и Мадлен поставила поднос себе на колени.

— Прошутто, сырные кубики и виноград. Приятного аппетита.

Ее взгляд упал на пачку Stuyvesant.

— Я думала, ты не куришь.

— На всякий случай.

— Ну, ты прямо ко всему готов.

Хогарт открыл шампанское, и они принялись за сэндвичи. В перерыве Мадлен включила пультом стереосистему и поставила CD.

— Шаде, — заметил Хогарт.

Мадлен улыбнулась:

— А ты неплох. Мне особенно нравится ее Love Deluxe.

— Я думал, ты больше по Мэрилину Мэнсону.

Вместо ответа, она прибавила громкости. Хогарт наслаждался мягкими, эротичными фортепианными звуками и неповторимым голосом Шаде. Якобы под эти песни было зачато больше детей, чем под любые другие. На мгновение он снова вспомнил мотивы картин, которые стояли этажом ниже на мольбертах. Какой контраст с этой музыкой! Мадлен была не только многогранной, но и глубоко противоречивой женщиной, которую Хогарт никак не мог понять.

Вдруг она придвинулась ближе, неожиданно подняла юбку вверх по бедрам и села ему на колени.

— Ой! — хихикнула она, заметив, что пролила немного игристого.

Сжав бедра, подалась тазом вперед, так что юбка задралась еще выше. Хогарт задержал взгляд на ее белых бедрах.

— Тебе, похоже, не нравится, когда на тебя давят? — спросила она с игривой угрозой в голосе.

Вместо ответа, Хогарт нежно провел ладонями по ее ногам. Кожа была мягкой и теплой. Выше, на бедрах, он нащупал тугую полоску ее стрингов. Его пальцы скользнули под них.

— О-о… — Мадлен тихо усмехнулась. — Вижу, тебе это нравится. — Она прижалась лобком к выпуклости под его брюками.

Хогарт почувствовал, как кровь приливает к его члену, не перестающему пульсировать.

Она наклонилась к нему.

— Знаешь, как это делает самец богомола? — прошептала ему на ухо.

— Как? — Он попытался подняться, но Мадлен мягко удержала его.

— Медленно… очень медленно, — сказала она, не повышая голоса. — Если он будет слишком смелым или будет двигаться слишком быстро, самка съест его, потому что примет за добычу.

И снова эта коварная смесь эротики, похоти и смерти. Он невольно убрал руки с ее бедер.

— Что с тобой?

— Я…

Мадлен внезапно подалась вперед и поцеловала его. Его затылок ударился о стену, сверху что-то зашаталось, и один из фотоснимков упал на пол. Он машинально посмотрел в сторону.

Она отстранилась от него.

— Да что с тобой такое?

— Это… Линда? — указал он на фотографию. — Раньше у нее были длинные волосы…

— Что?! — воскликнула Мадлен, слезая с него и отодвигаясь на расстояние вытянутой руки. — Ты просто мастер портить романтические вечера.

— Что я сделал не так?

— Что ты сделал не так?! — закричала она. — Я ставлю Шаде, а ты спрашиваешь меня об этой самодовольной корове? Да, раньше у нее были длинные волосы, — передразнила она его.

Хогарт почувствовал, как от ярости у него набухли сонные артерии.

— Да оставь ты это чертово фото валяться на полу. Оно тебе мешает?

Мадлен схватила бокал и выплеснула его содержимое на рамку. Не хватало, чтобы она еще и бокал швырнула следом.

— Успокойся, — пробормотал он.

— Мне успокоиться?

— Господи, это всего лишь фотография. Она ведь твоя сестра. Я думал…

— Ошибался! — Мадлен пристально посмотрела на него. — Ладно, вот что я тебе скажу! — Она натянула юбку на колени. — Все всегда крутится вокруг нее… даже сейчас.

— Нам не нужно снова говорить о Линде, — попытался Хогарт ее успокоить.

— Нет, все нормально! Она всегда в центре внимания. С самого рождения. Она появилась на свет перед самым Новым годом, за десять минут до полуночи — и стала гордостью всей семьи. А меня эти идиоты-врачи вытащили лишь через полчаса. Они даже не знали, что мать беременна двойней. С тех пор я живу в тени Линды, что бы ни делала. Все вертится только вокруг бедной Линды в ее инвалидном кресле.

Мадлен поставила бокал. Ее руки дрожали.

— Понимаешь? Я всего лишь вторая, — выплюнула она. — Я бросила учебу и даже ушла из издательства отца.

— Мне жаль, я хотел…

— Хочешь знать, почему у меня есть ее фотография? Она напоминает мне, чего можно добиться, если использовать чувства людей. Когда она еще рисовала, то продавала на одной выставке больше картин, чем я за целый год. Несмотря на это, она бросила карьеру художницы и теперь только преподает в академии, а мне приходится ехать сотни километров на поезде, чтобы провести курс живописи для дюжины чехов. И знаешь, почему так? — Не дожидаясь ответа, Мадлен продолжала: — Потому что калека сидит в инвалидной коляске. Ее все любят. Это делает ее особенной, перед ней открываются все двери. И она прекрасно умеет пользоваться симпатией людей.

Слова прозвучали как болезненная смесь ненависти и зависти.

Мадлен резко посмотрела на Хогарта.

— Я знаю, что ты тоже на нее запал. Не смотри на меня так! Думаешь, я не вижу этого по твоему взгляду, как ты пялишься на ее фотографию? Все на нее западают. Это не новость. Но тебе ее не трахнуть! — прошипела она. — Максимум ты можешь переспать со мной, представляя ее. Потому что с Линдой ты опоздал на несколько лет. У нее там все сухое и пустое, как старый пень. — Она уже говорила в каком-то безумном возбуждении, вытирая рот тыльной стороной ладони.

Хогарт ничего не ответил. Он был ошеломлен, но одна деталь не ускользнула от него.

— Она не с рождения парализована? — спросил он.

Мадлен резко рассмеялась.

— Эта корова просто споткнулась и упала с лестницы — той самой, по которой ты поднялся сюда из мастерской. У нее сломан поясничный позвонок, нервы полностью перерезаны. Тут даже Святая Дева Мария не поможет.

Это был его шанс.

— Мой брат тоже в инвалидном кресле — автомобильная авария, — солгал Хогарт. — В какой больнице лежала Линда?

Сначала он подумал, что Мадлен вообще не услышала вопроса. Но вскоре она уставилась на него.

— Раньше она раз в несколько лет проводила по три-четыре недели в «Вайсер Хоф». Якобы там была хорошая физиотерапия.

— Тогда она наверняка знала Островского, — предположил Хогарт, хотя прежде никогда не слышал о «Вайсер Хоф».

Мадлен промолчала. Хогарт не заметил никакой реакции на ее лице. Она по-прежнему смотрела сквозь него в пустоту — будто теперь, когда она выпустила пар, внутри у нее ничего не осталось.

— Кто это? — наконец спросила она.

— Островский? — уточнил Хогарт. — Один из лучших нейрохирургов. Когда-то он буквально собрал моего брата по частям.

— С чего ты взял, что она знает именно его?

— Знала, — поправил он. — Он умер в выходные. В газетах писали о его жестоком убийстве.

— Никто не живет вечно. — Мадлен наполнила бокал и выпила залпом, будто пыталась смыть скверное настроение игристым. — Я всегда считала, что общество получает тех преступников, которых заслуживает. — В следующее мгновение ее отсутствующий взгляд снова прояснился. По лицу скользнула тень улыбки. — Мы наконец закрыли тему Линды Боман?

— Закрыли! За исключением одного вопроса.

Она вздохнула.

— Когда произошел с ней несчастный случай?

Мадлен пожала плечами:

— Без понятия. Линде тогда было чуть больше двадцати или около того.

Хогарт знал, что Линда была на год старше его, 1964 года рождения.

— В 1988-м? — предположил он.

Мадлен пристально посмотрела на него.

— Да, вполне возможно. Какого черта тебя это так интересует?!

По спине Хогарта пробежал холодок. Это ее документы убийца украл из Больницы императрицы Елизаветы.

— Так что с тобой? Хочешь меня трахнуть или нет? — спросила Мадлен так, будто между ними ничего не произошло.

— Уже поздно.

— Что? — Она посмотрела на него с недоверием. — У тебя секс бывает только по утрам?

Хогарт не мог и не хотел разбираться с перепадами настроения этой женщины, которые были похожи на американские горки. Хогарт встал и забрал свои вещи со стеклянного столика.

Оказавшись наконец снаружи, он прислонился к каменному колодцу и посмотрел в ночное небо. Гроза прошла. Несколько звезд мерцали на небосводе. Лунный свет отражался в лужах.

В мастерской все еще горели керосиновые лампы, а через ставни гостиной Мадлен пробивался свет. Больше всего на свете он хотел переспать с этой женщиной, но она была совершенно безумной. Пугающе безумной.

Хогарт вытащил из кармана штанов пачку «Стайвесант», разорвал целлофан. И закурил сигарету — первую за три месяца.