На северной окраине города, там, где начинался Венский лес, Дунай извивался между холмами Каленберг, Леопольдсберг и Бизамберг. Эти так называемые Венские ворота представляли собой первое возвышение Альп. В этой сельской местности — среди полей, виноградников и все более густых сосновых и чернососновых лесов, еще принадлежавших городу, — многочисленные мемориальные доски напоминали о турецкой осаде более трехсот лет назад. К настоящему моменту этот холм казался Хогарту вполне знакомым. Сегодня утром он уже был здесь, в конце Вальдорфгассе, где стояла вилла примара Островского. И вот теперь, всего несколько часов спустя, он снова оказался в этой сельской идиллии, но уже проезжал мимо домов.

По неровной брусчатке и извилистым серпантинам он вел машину вверх, на Каленберг. На крутых поворотах, сквозь ограждения, ему удавалось выхватывать взглядом Дунай — там, внизу, в долине, он еще тек свободно и неукрощенно, и лишь дальше его обуздывали, превращая в спокойную реку, пересекающую город. Горная дорога соединяла Каленберг с Леопольдсбергом. В детстве Хогарт не раз бывал с родителями в Венском лесу — они совершали настоящие походы к горным хижинам и хойригерам[8] на берегу Дуная. С тех времен ему запомнилась эта дорога — узкая, извилистая, с опасными обрывами. Именно здесь находилось место, которое Мадлен подробно ему описала: площадка, служившая разворотом для автобусов. В ее центре стоял старый электрический столб — черный от смолы и гудящий, словно шмель.

Незадолго до одиннадцати вечера Хогарт ждал на этом самом месте, вглядываясь в ущелье. Уличное освещение местами не работало — лишь один фонарь время от времени мерцал. Его свет отражался в новом участке ограждения, врезанном среди ржавых и помятых барьеров. Вероятно, когда-то здесь автомобиль пробил перила. Когда фонарь окончательно погас, Хогарт увидел, как лунный свет отражается в реке. Дунай мерцающей черной лентой обвивал скалы у подножия горы, откуда лениво тек дальше по равнине. В этот момент ночная река уже ничем не напоминала воспетый прекрасный голубой Дунай. Скорее поток казался черным и зловещим, словно заразный сток, несущий в город чуму.

Прохладный ветер поднимался из ущелья и шелестел в кронах деревьев за обочиной дороги. В воздухе пахло хвоей и влажной землей. Когда в лесу заухала сова, Хогарт сделал шаг ближе к краю обрыва и прищурился, глядя вниз по склону. Метрах в двадцати под ним лунный свет отражался от стекла или куска металла между деревьями. Вероятно, там, внизу, все еще лежали обломки автомобиля, пробившего ограждение.

Хогарт огляделся. Море городских огней, простиравшееся до самого горизонта, было размыто мелким моросящим дождем. За облачной пеленой, нависшей над городом, вспыхнули молнии. Спустя несколько секунд глухой раскат грома эхом прокатился по долине. Летняя гроза собиралась долго. Теперь она наконец пришла и в течение следующего получаса достигнет первых предгорий Венского леса.

Хогарт поежился. Руки он держал в карманах брюк, пальцы машинально постукивали по зажигалке и пачке сигарет «на крайний случай». Может, закурить Stuyvesant? Наконец он заметил вспышки автомобильных фар, которые, словно светлячки, поднимались по извилистой дороге к плато. Он взглянул на часы. Если это была Мадлен, то она приехала на пять минут раньше. Они договорились встретиться здесь в одиннадцать. Дальше она уже не могла объяснить ему дорогу к своему дому, которая была настолько сложной, что Хогарт не нашел бы ее даже с самой подробной инструкцией. А навигатора у него не было.

Издалека он услышал, что приближающаяся машина вряд ли имела больше пятидесяти лошадиных сил, и вскоре на плато выехал старый черный «гольф». Это действительно была Мадлен. Она несколько раз моргнула ему фарами. Он сел в свою машину и поехал за ней.

Мадлен продолжила подниматься по горной дороге, но в неприметном месте между двумя соснами свернула на лесную тропу, которую Хогарт действительно сам бы никогда не нашел. Дальше они ехали зигзагами по заросшей корнями тропе, осторожно объезжая ямы, в которых после минувшей грозы все еще стояла дождевая вода.

Что за местность. Даже те, кто предпочитал жить в уединенном загородном доме, чувствовали бы себя здесь несчастными. А на городского человека вроде Хогарта — пусть он и не любил постоянную суету и толпы людей — эти края действовали так же, как кладбище.

Через несколько минут они подъехали к ограде посреди леса с коваными двухметровыми воротами. В свете фар блеснула металлическая табличка, на которой с трудом можно было разобрать облупившиеся буквы:

«ЧАСТНАЯ СОБСТВЕННОСТЬ СЕМЬИ БОМАН

ВЪЕЗД ЗАПРЕЩЕН»

Такие ворота наводили на мысль о замке по ту сторону ограды, но Хогарт сомневался, что этот лес мог предложить нечто большее, чем одинокую хижину.

Мадлен вышла из машины, чтобы открыть железные ворота. Затем подъехала к дому и припарковалась под искривленными соснами. Хогарт поставил свою машину рядом с «гольфом». На мгновение плато осветила луна, которая вскоре снова исчезла за дождевыми тучами.

В центре площадки, окруженной деревьями, стоял выложенный из грубого камня колодец. Дорожка вела мимо него к деревянному сараю и погребу, встроенному в склон холма, и заканчивалась на вершине, где в тени деревьев действительно возвышалась ветряная мельница. Хогарт различал лишь ее очертания. На массивном каменном основании, вероятно служившем подвалом, располагался деревянный корпус с несколькими окнами, закрытыми ставнями. Над ним возвышался купол с ветряком. Деревянная конструкция с пятью лопастями напоминала скелет, зловеще проступающий на фоне ночного неба.

Тот, кто был настолько безумным, чтобы возвести на этом плато посреди леса ветряную мельницу, без сомнения, был столь же безумен, чтобы вырыть и колодец. Возможно, этот человек даже обнаружил здесь источник воды методом лозоходства. Хогарт оценивал возраст постройки как минимум в двести пятьдесят, а то и триста лет.

Когда Хогарт обходил машину, первые капли дождя разбились о лобовое стекло.

— Поторопимся! — крикнула Мадлен и побежала вперед.

Хогарт последовал за ней по выложенной природным камнем дорожке, мимо колодца и погреба. Когда они достигли деревянной хижины, вспышка молнии на несколько секунд озарила окрестности ослепительным светом. Почти сразу за кронами деревьев прогремел гром. В тот же миг хлынул ливень. Земля по обе стороны дорожки мгновенно превратилась в грязные лужи, и брызги вязкой жижи полетели Хогарту прямо на штанины.

Мадлен открыла сарай и потянула Хогарта за собой в темноту. Под навесом им удалось хоть немного укрыться от дождя. Вспышки молний и раскаты грома погружали все вокруг в апокалипсическую атмосферу. От мельницы вниз по склону понесся бурный поток воды, исчезая в лесу. Тропу от кованых ворот к горной дороге за считаные секунды размыло так, что возвращение через лес становилось небезопасным.

Мадлен, должно быть, заметила, как он смотрит на машины, потому что вдруг прижалась к нему.

— Возможно, еще слишком рано говорить об этом, но, если хотите, вы можете переночевать в гостевой комнате мельницы. — Она потянулась над его головой к деревянной доске, с которой сняла связку ключей.

Хогарт чувствовал ее дыхание, улавливал аромат духов, смешанный с запахом дождя и влажной земли.

— Правда, я рано встаю. В половине шестого у меня уже готова яичница с беконом.

— Звучит заманчиво.

В темноте он различал лишь очертания ее лица. Тусклый лунный свет ложился серебристым отблеском на ее лоб и щеку. На мгновение ему показалось, что Мадлен улыбается.

— Я могу считать это согласием?

Ее голос напомнил ему Линду. Близость женщины волновала его, хотя ситуация была совсем не располагающей к романтике. Дрожа от холода, они стояли в дверях деревянного сарая и смотрели на буйство летней грозы.

— Посмотрим, как изменится погода, — ответил он. — Здесь довольно уединенное место, так далеко от города. — Ничего лучше в голову ему не пришло.

— Разве уединение — это обязательно плохо? — спросила она. — Еще чуть больше века назад эта местность процветала. По дороге туда-сюда ездили конные повозки. Мельничные колеса вращались без устали. Каждую ночь работники трудились на мельнице — таскали тяжелые мешки, засыпали зерно в жернова, вынимали и развозили муку.

— В колодце была вода?

— Раньше — да. Колодец при мельнице уходит на невероятную глубину. По легенде, старый мельник бросил свою жену в колодец, где она лежит и по сей день. Поскольку ее так и не похоронили должным образом, и родник, и ручей за домом высохли.

— Милая история.

— Если здесь что и сохранилось, так это суеверия. С тех пор мельница не работает — мельничные колеса стоят неподвижно. Никто больше не набирал воду из колодца. Но каждую ночь полнолуния он наполняется до краев. Кто выпьет этой воды, заболеет и умрет.

— И вы верите в эту сказку?

Мадлен усмехнулась:

— Конечно нет. Разве я бы здесь жила?

Хогарт взглянул на небо. До следующего полнолуния оставалось три ночи. Сейчас же луна скрывалась за облаками.

— Как вы здесь оказались?

— После прекращения работы мельница много лет пустовала. — Мадлен покрутила связку ключей на пальце. — Со временем крыша обвалилась, в комнаты заливал дождь, полы сгнили, а внутри разрослись плющ и чертополох. Рассказывали, что среди всех этих зарослей сорняков не было видно ни одного цветка, и ни одна птица не свила гнезда поблизости. Говорят, что в Мельнице ангелов обитают призраки. — Она посмотрела на него с предостережением. — Только не спрашивайте, верю ли я в это.

— Тогда зачем вы мне это рассказываете?

— Это соответствует настроению.

Хогарт поежился, хотя скорее от холода.

— Почему мельница так называется? Совсем не похоже, чтобы это место было как-то связано с ангелами.

— До того как мой отец в шестидесятых годах купил мельницу и прилегающий к ней участок леса, в доме жила старая женщина, бывшая повитуха. Говорили, будто она была высижена из яйца черной курицы. Старуху звали Анна… ангелотворица с Каленберга.

Она произнесла последнюю фразу так, словно Хогарту это должно было что-то сказать, но он никогда не слышал этого имени.

— Ангелотворица? — замялся он. — Женщина, которая делала аборты?

Мадлен кивнула.

— Те, кто хотел избавиться от ребенка, должны были подняться на гору… а после войны было сделано много абортов. На деньги, которые она за это получала, старая Анна отремонтировала мельницу. Грустная история, не правда ли? — Мадлен на мгновение подняла взгляд к мельнице. — Она прожила больше двадцати лет в подвале этого здания. Ее дневник нашли в полом камне. Если бы за каждого убитого ребенка зажигали свечу, этот холм сиял бы каждую ночь. — Ее голос стал тише. — Зимой часто можно увидеть следы маленьких босых ножек на снегу. Они ведут к высохшему руслу реки.

Хогарт молчал. Он не знал, придумала ли она это прямо сейчас, под настроение.

— Как давно вы здесь живете?

— Я здесь выросла, это дом моих родителей. У отца была еще квартира в городе, недалеко от Дунайской башни, но большую часть времени мы проводили здесь. После смерти родителей я живу здесь одна, а Линда переехала в город. — Мадлен кивнула на каменное основание. — Под мельницей находится моя мастерская. Ночью я пишу при свете керосиновых ламп. Жилые комнаты наверху. Все кажется довольно старым — так оно и есть, — но отец провел сюда электричество и водопровод. Так что жить можно вполне сносно.

Они некоторое время молча стояли в дверном проеме деревянного сарая и смотрели в ночь. Молнии становились все реже, гром удалялся, и вскоре дождь прекратился. Только ветер шумел в соснах.

Хогарт сделал шаг наружу.

— Пойдемте?

— Осторожно! — Мадлен схватила его за рукав пиджака и оттащила в сторону.

Он споткнулся и откинулся спиной на дверной косяк. Мадлен оказалась совсем близко — он снова почувствовал ее дыхание на своем лице.

— Ловушки для куниц, — прошептала она.

Хогарт посмотрел вниз. Он едва не наступил в одну из них.

— Эти маленькие дьяволы повсюду: повреждают провода и перегрызают кабели в моторе.

Мадлен не спешила отпускать его. Он непроизвольно положил руку ей на талию, почувствовал мягкий женский изгиб, и в нем снова вспыхнуло возбуждение.

Она коснулась его груди и тонкими пальцами, словно мышь, пробежала по его шее к подбородку.

— Такие проворные. Своими маленькими острыми зубками эти существа прогрызают все на своем пути… хрусть-хрусть.

Мадлен прижалась к нему еще крепче. Он почувствовал ее грудь на своей груди.

— Я даже не знаю твоего имени.

— Петер, — ответил он, поскольку она вдруг перешла на «ты».

— Петер, автомеханик, рррр… — прорычала она, как хищная кошка. Затем резко отстранилась. — Я ведь хотела тебе кое-что показать. Пойдем.

Пока Хогарт все еще стоял, прислонившись к дверному косяку, и смотрел ей вслед, Мадлен на высоких каблуках уже шла по мокрой тропинке к мельнице.