Сходство с Линдой Боман было поразительным, разве что эта женщина носила распущенные волосы, а взгляд ее темных зрачков был еще более пронзительным, чем у сестры, — почти пугающим. Мгновенно стихло даже легкое перешептывание. Мадлен прошла в центр зала к объекту высотой около полутора метров, скрытому под тканью.

В тишине отчетливо раздавался стук ее каблуков и шорох юбки. На ней была черная блузка с глубоким вырезом и ожерелье из тяжелых серебряных колец. Ее кожа казалась неестественно бледной — возможно, из-за тусклого освещения в крипте. В черной плотно облегающей юбке, заканчивавшейся чуть выше колен, она была, несомненно, главным украшением вечера. Туфли на высоком каблуке с ремешками, доходившими до икр, выгодно подчеркивали ее бледные, но сильные ноги. Плечи покрывал длинный, до пола, платок, который она обернула вокруг предплечий, словно тунику. Со всеми этими аксессуарами она выглядела как нечто среднее между женщиной-вамп и греческой богиней.

— Впечатлен? — прошептала Татьяна.

— Нисколько, — солгал Хогарт.

— Вот почему ты всегда проигрываешь в покер, — прошептала она. — Ты совершенно не умеешь блефовать.

Мадлен положила руку на накрытый объект, и многочисленные серебряные браслеты на ее запястье звякнули.

— Прекрасного вам вечера.

Ее голос звучал глубже, чем у сестры. Да и в остальном, казалось, у нее не было ничего общего с Линдой, кроме внешности. Если Линда была красноречивой и утонченной, то Мадлен излучала порочность и загадочность.

Она сдернула ткань с предмета, и перед глазами появился каменный блок высотой около полутора метров с врезанной в него медной гравюрой. В верхней части — безжизненное лицо умершего от чумы, ниже — несколько строк, служивших, по всей видимости, вступительным словом к экспозиции.

Публика сначала растерянно замерла, а затем разразилась аплодисментами. Хогарт тем временем уже читал надпись:

Пока Хогарт несколько раз перечитывал строки, Мадлен обходила зал, приветствуя гостей. Его удивило, что при этом не было ни объятий, ни мимолетных поцелуев в щеку. С холодной сдержанностью Мадлен подавала каждому руку, и все же казалось, что она лично знакома с большинством присутствующих.

— У этой женщины есть стиль, — пробормотала Татьяна.

— Ты ведь не хочешь нас свести?

— Можешь даже не пытаться. У тебя все равно нет ни единого шанса. Она неплохо выглядит, примерно твоего возраста, одного с тобой роста… — Татьяна на мгновение умолкла. — У тебя вообще кто-нибудь был с тех пор, как Ева тебя бросила?

— А тебе какое дело?

— А с этой Ивоной Маркович у тебя ничего не было?

— Нет. А теперь замолчи!

Мадлен Боман подходила все ближе, и Татьяна воспользовалась моментом, чтобы незаметно исчезнуть в противоположном направлении. Хогарт проводил ее взглядом — она направилась к «Чумным ямам». Когда он снова обернулся, Мадлен уже стояла прямо перед ним.

— Вы интересуетесь живописью? — спросила она.

— Я? Ну… в общем…

Она улыбнулась.

— Не утруждайте себя. Надеюсь, вы не обидитесь, но это заметно.

— Потому что я не пользуюсь тенями для век?

— Дело в вашем взгляде. Вы разглядываете людей, а не картины. Уделяете им куда больше внимания. Если бы я спросила, что находится в этом зале, вы, скорее всего, точно назвали бы число гостей, но вряд ли количество картин.

— Семнадцать, — ответил Хогарт. — Включая гравюру.

Мадлен удивленно приподняла бровь. По блеску ее глаз он понял, что она носила цветные контактные линзы, придававшие зрачкам темно-коричневый, почти черный оттенок.

— Шестнадцать. Гравюра не моя — она принадлежит Альберту Гогену, — пояснила она.

— Художнику?

Мадлен убрала прядь волос за ухо и пропустила между пальцев массивную серьгу в форме двух переплетенных змей.

— Художника, которого вы имеете в виду, зовут Поль Гоген. Я же говорила о венском враче Альберте Гогене. Смерть завораживала его всю жизнь. Именно он заказал эту гравюру. Камень предоставлен Художественно-историческим музеем во временное пользование. — Она без стеснения изучала Хогарта. — Как освежающе — встретить человека, который совершенно не разбирается в искусстве. Чем вы занимаетесь?

— Стра… — Хогарт на мгновение замолк. — Разные работы. В последнее время реставрирую старинные автомобили.

— О. — Голос Мадлен звучал скорее впечатленно, чем удивленно. — Значит, вы работаете с тяжелыми гаечными ключами. — Она наклонилась вперед. — Ваше тело пахнет бензином и металлом, а к вечеру кожа покрыта следами смазки и моторного масла. — Это звучало совсем не цинично — напротив. Голос Мадлен словно искрился. Ее темные губы надулись, резко контрастируя с бледной кожей.

Это было какое-то безумие. Хотя она говорила о моторном масле и гаечных ключах, член Хогарта напрягался уже от звука ее голоса. Судя по ее взгляду, она с удовольствием в тот же миг затолкала бы его в боковой зал, чтобы проверить, действительно ли его кожа под водолазкой пахнет машинным маслом. И как ни странно, он не стал бы возражать.

— А ваша юная спутница? — Мадлен кивнула в сторону Татьяны, которая все еще стояла у «Чумных ям». — Ее интересует живопись?

Хогарт вспомнил ложь, которую они сочинили для сестры Мадлен. Даже если обе женщины не хотели видеться, было лучше придерживаться одной версии, чем каждый раз придумывать новую.

— Татьяна подумывает о том, чтобы изучать искусство.

— В Академии изобразительных искусств на Шиллер-плац?

— Честно говоря, сегодня мы были у вашей сестры в Академии Луттенберга. В ее кабинете я увидел вашу картину «Шток-им-Айзен».

— Боже мой, она все еще там висит? — Мадлен с надменным видом подняла глаза к потолку. — Среди всей этой ерунды, которую называют современной живописью, она наверняка выглядит как реликт из Средневековья. Я просила Линду снять эту картину. Она осталась с того времени, когда я работала над другим циклом.

Хогарт указал на картины на стене.

— Все же она довольно похожа на эти.

— Когда художник находит свой стиль, он развивается очень медленно. То, что вы здесь видите, создано в среднем три года назад. В моей мастерской сейчас рождается новый цикл с измененными мотивами и альтернативными техниками, но пока я топчусь на месте.

— Творческий кризис?

— Возможно. — Мадлен пожала плечами. — Сейчас я чувствую себя как рыба, выброшенная на берег, — вздохнула она. — Об этих вещах вашей юной подруге в академии ничего не расскажут.

— Моей дочери, — поправил он ее.

Она с удивлением посмотрела на его руки.

— Вы не носите обручального кольца.

— Моя бывшая жена живет в Амстердаме. — Он уже боялся, что ему придется снова рассказывать эту сказку про магазинчик и ароматические масла, но Мадлен не интересовалась подробностями. Вместо этого она смело разглядывала его.

— У вас не хватает части брови, — заметила она.

— В детстве я обжегся отцовской зажигалкой, когда тайком хотел покурить в сарае.

— Бедняга. — С притворной жалостью Мадлен покачала головой. — И с тех пор вы не курите?

— Пытаюсь бросить уже несколько месяцев.

— Надо было бросить еще в детстве.

— Хороший совет.

— Значит, я не смогу соблазнить вас сигаретой?

— Лучше не надо. — Разговор развивался необычно. К тому же Хогарт вовсе не хотел говорить о себе, он пытался найти способ изменить ход беседы. — Почему вы рисуете такое? — наконец спросил он.

Любой другой человек при этом вопросе огляделся бы или хотя бы посмотрел вверх, раздумывая, но Мадлен выдержала его взгляд.

— На протяжении веков Вена неоднократно страдала от эпидемий — чумы, холеры или оспы, — медленно ответила она. — В самый страшный год чумы смерть унесла более двенадцати тысяч жизней. Всегда было одно и то же: сначала умирали люди в пригородах, а вскоре — в центре города. Те, кто имел конные повозки, бежали из Вены. Остальным приходилось оставаться. Страх заражения был настолько велик, что люди сторонились друг друга, и многие умирали в одиночестве. В те времена люди верили, что чума с ее массовыми смертями пришла как наказание Божье за грехи мира. Они действительно думали, что наступил конец человечества. — Лишь теперь Мадлен отвела взгляд в сторону.

— Это не отвечает на вопрос, почему вы пишете такие картины, — заметил Хогарт.

— Трудно объяснить это тому, кто не интересуется искусством. Для этого нужно лучше узнать художницу, заглянуть в ее внутренний мир, разделить ее переживания, понять ее окружение.

И снова она ушла от прямого ответа.

— Картины — зеркало души, — добавила она в заключение. — Так лучше звучит?

Хогарт демонстративно огляделся.

— Ваши полотна мрачные, мотивы простые, исполнение грубое, без радости в деталях. Так выглядит ваша душа?

Она ответила легкой улыбкой, словно слышала такую критику не в первый раз.

— Совершенство достигается не тогда, когда нечего добавить, а когда нечего убрать.

Хогарт догадывался, что ступит на крайне тонкий лед, если начнет обсуждать с этой женщиной искусство, но, поскольку он все равно представился ей автомехаником, терять ему было нечего.

— Не становится ли это нехудожественным, когда все слишком просто? — спросил он.

— Идеальный художник умеет выражать сложные вещи просто, а не наоборот, мой дорогой.

— И как отличить просто хорошее от просто плохого?

— Через ежедневную практику. — Она взяла его руку в свою, и Хогарт почувствовал шершавую кожу ее пальцев. — Для удачной картины мастихин и тряпка часто важнее кисти, — объяснила она.

— Значит, ваши картины совершенны?

— Существует три основных правила для написания идеальной картины. — Мадлен отпустила его руку. — К сожалению, никто не знает, как они звучат.

Вдруг она громко засмеялась, прикрыв рот рукой. Жест, который совсем не соответствовал ее высокомерному поведению.

— Да пошло оно все! — вдруг сказала Мадлен и, рассмеявшись, снова прикрыла рот рукой. Затем приблизилась к Хогарту и прошептала на ухо: — Я вам скажу… мне плевать на весь этот цирк. Я рада, что наконец-то встретила кого-то не из мира искусства. — Она нежно обвила его руку. — Приятно пообщаться с человеком, который говорит то, что думает, а не анализирует каждый мазок кисти.

Хогарт был ошарашен.

— Я думал, вам здесь комфортно. В конце концов, это ваша выставка.

— Я бы предпочла просто выставить картины и распрощаться. Но, к сожалению, это невозможно. Посетители ожидают увидеть меня здесь, чтобы утомлять своими интерпретациями картин. Как будто мне это интересно. Почти никто не спрашивает, о чем я думала, создавая их… почти никто, кроме вас.

— Но я все еще не понимаю, — признался Хогарт.

— Это не важно. — Она заговорщически посмотрела на него. — Я могу остаться с вами до конца вечера?

— Конечно. Мы можем сделать вид, что обсуждаем ваши картины.

Мадлен усмехнулась, и на этот раз это выглядело совершенно непринужденно.

— Отличная идея.

Она немного рассказала о себе, и со временем у Хогарта появилось ощущение, что он тоже должен поведать ей больше. Он продолжал лгать, что работает автомехаником, но упомянул о своей любви к блюзу и джазу, черно-белым фильмам и ностальгическим фестивалям. Он сказал ей, что в свободное время торгует на блошиных рынках и ярмарках виниловыми пластинками и киноплакатами, собирает автографы, среди которых даже есть подписи Фрица Ланга, Альфреда Хичкока и Билли Уайлдера.

Он поведал, что живет в квартире с террасой на Тиволигассе, не выносит мидий, креветок и рыбу, а из-за боли в бедре регулярно бегает. Уже через несколько минут они выяснили, что оба ненавидят ток-шоу, терпеть не могут вынужденную пустую болтовню и предпочитают смотреть старую классику в обычном кинотеатре, а не покупать билет на блокбастер в кондиционированный мультиплекс. Хогарту такие фильмы казались скучными, а у Мадлен болела голова от слишком быстрой смены кадров. Даже их жизненная философия совпадала: жизнь слишком коротка, чтобы тратить ее на ложные обязательства. Нужно стараться делать только то, в чем убежден, и встречаться лишь с теми людьми, которых действительно хочешь видеть. Все остальное — пустая трата энергии.

Время от времени он поглядывал на Татьяну, которая рассматривала картины в другом конце зала и, казалось, совсем не скучала.

— Вы голодны? — внезапно спросил он.

Мадлен грустно посмотрела на него.

— Здесь ничего нет, даже стакана воды.

— Мы могли бы пойти куда-нибудь поесть, — предложил он.

— К сожалению, я не могу уйти.

— А потом?

Она задумалась.

— У меня есть предложение. Максимум через три часа вся эта суматоха здесь закончится, тогда я приглашу вас к себе домой на сэндвич с сыром и бокал игристого. Вы согласны?

Хогарт надел свое покерное лицо.

— К тому же у меня есть кое-что в мастерской, что может вам понравиться.

— Неужели еще одна из этих ужасных картин?

Она подмигнула ему.

— Гораздо лучше!

— Ладно, буду ждать сюрприза.

— Хорошо, через три часа выходим. А пока я буду скучать в компании остальных гостей.

Когда Хогарт снова обошел сводчатый зал, на этот раз взглянув на картины уже иными глазами, он всерьез задумался, не обретают ли сюжеты благодаря своей простоте особую выразительность.

Перед картиной «Могильщик» Татьяна подошла к нему вплотную.

— Фух… — Она помахала рукой перед лицом, словно нуждаясь в свежем воздухе. — Ну и длинный разговор.

— И, надо сказать, не самый скучный.

— Это я заметила, — закатила она глаза. — Похоже, ты ее отлично развлекал. Мы слышали ее смех в другом конце зала. — Затем она понизила голос: — Ну, что ты выяснил?

— Пока ничего. Но она пригласила меня к себе. Возможно, там я узнаю больше о ее сестре и Островском.

— Смотри не проболтайся.

Хогарт вопросительно посмотрел на нее.

— Ты разведен и отец-одиночка — ясно?

— Конечно.

— Веди себя прилично, папа. — Она привстала на цыпочки и поцеловала его в щеку на прощание, затем подняла два пальца в жесте победы.

Хогарт проводил Татьяну взглядом: она протиснулась сквозь толпу посетителей и исчезла на лестнице, ведущей наверх. Потом он украдкой взглянул на Мадлен. Кто захочет оставаться приличным рядом с такой женщиной?