Свидетели моей вседневныя печали,

Чертоги праотцев, вы мне противны стали.

NN в третий раз снился тот же сон. Он стоял под сводом круглого здания. Ветер доносил шелестенье леса. Молодой месяц шел среди туч, сияя на черных колоннах. Услышав звук за спиной, NN обернулся и разглядел струйку воды, сбегающую в каменное жерло. Беспокойство его охватывало; он вглядывался в невидимую чащу: вдруг сквозь нее протянулся дрожащий огонь жилья и замерцали колеблемые очертанья ветвей. «Как приказывали», ― сказала Мавра. Он поморщился и прикрыл рукой глаза. Солнце играло в струях пара из кофейника. На маятнике обширных часов, коих почернелая эмаль украшалась приличной аллегорией, однообразно путешествовали противу друг друга два неутомимых зайчика. Средь сего роскошного пробуждения природы Мавра стояла с подносом, расписанным румяными клубками. «Поставь», ― велел он, принимаясь за горячую чашку. В окне, с которого мускусный гераний бросал перистую тень до самой перины, слышно было, как дворовые, маша многочисленными руками, ловят суетливую курицу, носящуюся на жилистых лапах кругом растрепанного цветника. «Царь на войну собрался, ― раздумчиво доложила Мавра. ― И всех, сказывают, зовет. Подымайтесь, говорит». NN покосился на нее с брезгливым интересом. «Откуда принесла?» ― «Алена от обедни пришла, так сказывали». Курица взмыла над окном, и маятник на миг заткался мраком. «Замуж бы вас, ― кратко вывел NN. ― И с Аленою вместе. Скучаете, я вижу». Мавра поджала нижнюю губу, как, вспомнилось NN, делывала младшая девица Замойских, когда они прошлый год были у него о святках, на которую глядя Мавра этому научилась: но младшей Замойской это было к лицу, при ее жалобах, что в уезде у них совсем нет разума и чувства, а на Мавре было некстати. «Известное дело, ― скучно сказала она, ― мы ваши дети; куда вы, туда и мы; так ежели, к примеру, прикажете…» С брезгливою гримаской NN ее остановил; голова у него болела, и волненье чудесного сна еще не покидало его. «Скажи, пусть Гальвину мне подадут», ― распорядился он и смотрел, как Мавра, убранная ради праздника карминной ленточкой, уплывала в двери. Он еще имел минуту собраться с мыслями и посмотрел на читанный перед сном роман, но не успел подумать о его героях, положение которых вчера имело много сходства с его собственным, как за дверьми раздалось движение, и громкий Егоров шепот спросил: «Спит аль нет?» ― «На двор все! ― закричал NN, стоя среди перины на коленах, еще в исподнем, нежно озаряемый утренними лучами. ― Куда ввалились? а! на двор, говорю!» Вошла Мавра и прислонилась подле косяка, поводя лопатками по висящему на стене арапнику и подобная чете горлиц, свивших гнездо в Марсовом шишаке. «Ну! подали?» ― «Насчет обеда как прикажете?» ― осведомилась Мавра, точно не слыша вопроса. «Что Егор, спрашиваю?» ― в нетерпении прокричал NN. «Как же, ― протяжно отвечала Мавра, ― чтобы приказаний не слушать. Это, может, где и есть такие, что ни Бога не боятся, ни людей не стыдятся, а у нас того не заведено, чтобы такое забвение». Одевшись наскоро, NN выходил из дому. На дворе, испещренном следами общего рвения, с еще качающимися лилиями в цветнике, обагренная белизна которых указывала, где совершила свое поприще обеденная курица, конюх Егор, глубоко припадая на левую сторону, подводил к крыльцу Гальвину. Ударяя черною ногою в землю, она выгибала шею и косилась на NN, он вскочил в седло, велел ждать его к обеду и закрутился меж амбаров, взбивая столбы праха. Вертя пышным хвостом, Гальвина уносила со двора качающуюся спину барина. «Негодница, ― сказал Егор, глядя им вслед. ― Никакой науки не внушает, на всё свой толк. Сатана». Через дорогу переметнулась небольшая свинья и скрылась в овсах. NN только махнул рукою и понесся вскачь. «Дождя все нет», ― отвечала конюху Мавра, глядя на небо, и с тем они разошлись по своим местам.