― Значит, супруги Антоновы, ― сказал Вяхирев. ― Что там у них?

― У мужа даты жизни в обратном порядке, ― сказал Семен Ильич. ― Восемьдесят семь ― двадцать три.

― А у жены?

― У жены по-прежнему.

― Когда раскроются, по вашему мнению?

Семен Ильич пожевал губами для экспертности.

― Дней через десять, ― сказал он.

Вяхирев записал в ежедневнике.

― В среду вернемся к этому, ― сказал он. ― Еще кто?

― Лидочка Николаева, ― продолжил Семен Ильич. ― На фото затылок. Косички и проборчик такой. Через три дня, я думаю.

― Это, значит, двадцать восьмого, ― сказал Вяхирев. ― Вы примете?

― Это суббота? ― сказал Семен Ильич. ― У меня выходной.

― Кудрявцев! ― позвал Вяхирев. ― Кто у нас в субботу на Клинической?

Вбежал из предбанника Кудрявцев с видом усердия.

― Сницерук в субботу, ― объявил он. ― Только он заходил сегодня утром и просил его с Клинической снять. Настоятельно просил.

― Некого мне туда ставить, ― сказал Вяхирев.

― Он грозится уволиться, ― сказал Кудрявцев. ― У него родственники там. Дядя Жора. Он ему в детстве динозавров акварелью в альбоме рисовал. Мамонтов на водопое. Не хочу, говорит, дядю Жору, случись что.

― Вот видите, что получается, Семен Ильич, когда становишься на почву реальных задач, ― морщась, сказал Вяхирев. ― Дядя Жора!.. Никто не хочет уважать интересы общества. А мы еще от покойников чего-то ждем… Ну, ты скажи ему, ― адресовался он опять к Кудрявцеву, ― с июля я его переведу на Безымянную, пусть потерпит, а дяде Жоре его ― спокойного сна, конечно…

― Это как у Цоя, ― вдруг сказал Кудрявцев.

― Что там у Цоя? ― встревожился Вяхирев.

― Нет… ничего, ― смутился Кудрявцев. ― Лежит по-прежнему. Я имею в виду, как поется… тем, кто ложится спать, в смысле…

Вяхирев глядел на него с неодобрением.

― А если ничего, ― наконец сказал он, ― так и нечего. А я ему, скажи, грамоту от управления выпишу. Старательный человек тут всего может достигнуть…

Семен Ильич машинально потрогал стенгазету «Наши упущения».

― Еще вот Егуреев, ― сказал он и протянул блокнот. Вяхирев поглядел.

― Это на каком языке? ― спросил он.

― Не знаю, ― отвечал Семен Ильич. ― Не припомню у нас такого. Но вы, конечно, можете другого кого спросить…

Вяхирев качнулся на стуле.

― Семен Ильич, ― начал он, подымая глаза к украшавшей помещение картине М. Грекова «Трубачи Первой конной армии». ― Вы ― старейший наш работник. Вы так изучили наше кладбище, что сделались его неотъемлемой частью. И если вы говорите, что такого у нас не было, я вам безусловно верю… Кудрявцев, тащи указатель, ― распорядился он.

Кудрявцев принес желтый справочник с рекламными телефонами на обложке.

― Новое издание, ― пояснил Вяхирев Семену Ильичу. ― С исправлениями и дополнениями. У них во Всеволожске теперь типография ведомственная, угол Сергиевской и Железнодорожной, где был клуб греко-римской борьбы «Гридница». Нам бы такие фонды. Этот Егуреев, он кто?

― Полковник, ― сказал Семен Ильич.

Кудрявцев пустился листать.

― «Полковник, ― нашел он. ― См. Бухгалтер».

― Это не то, ― сказал Вяхирев. ― Это я помню. У них на Рябовском был то ли полковник по фамилии Бухгалтер, то ли бухгалтер по фамилии Полковник; ну и в один прекрасный день у него на памятнике полковник и бухгалтер поменялись местами, что было фамилией, стало достижением, а на той дорожке у них как раз дежурил мальчик молодой, из педвуза на производственной практике, который тоже помнил, что вот тут у него Полковник и Бухгалтер, а что у того где, какая ему разница… В общем, он на четвертый день раскрылся, дошел до ворот, а потом на улице Социалистической… Ладно, давай дальше. Еще что есть про полковников?

― «См. Слава воинская», ― прочел Кудрявцев.

― Не надо славы, ― сказал Вяхирев. ― Может, это оскорбление какое-нибудь?.. Посмотри оскорбления, ― велел он.

― «Оскорбления, наносить, ― долистал Кудрявцев. ― См. Почта России».

― Вряд ли оскорбление, ― предположил Семен Ильич. ― Оскорблять надо так, чтобы понятно было. А то разъяснять еще потом. Вся соль пропадает.

― Это греческий, ― сказал Кудрявцев, заглядывая через плечо.

― Ты откуда знаешь? ― недоверчиво спросил Вяхирев.

― Я на Кипр с мамой ездил, ― сказал Кудрявцев. ― В девятнадцатом году. У них буквы такие.

Большой черный телефон на столе зазвонил.

― Из Всеволожска, поди, ― бормотал Вяхирев, глядя на него с гадливостью. ― Опять будут спрашивать, почему у меня такой высокий процент раскрываемости. А что я должен, воспитательную работу среди них организовать? На Смоленском вон выше процент… На Волковском этого, как его, всю ночь не могли поймать, сменщикам передали с ориентировкой. Как на грех, день его памяти, приличные люди приехали почтить, птерологи… а тут и он сам выходит… В газеты попало… Вяхирев! ― ожесточенно сказал он в трубку. ― Да!.. Нет, не обедал. Не знаю, когда приду. Может, и ночью. Жди. Картошки мне оставь, я ее есть буду. И масла оставь. ― Он положил трубку и поглядел в окно, за которым сгрудились надгробия почетных железнодорожников. ― Всюду фронт, ― тоскливо сказал он.

― Посмотрите греков, ― попросил Семен Ильич.

― «Греки, ― повторил Кудрявцев. ― См. Благородная простота, Греческий проспект, Педерастия, Пластические искусства…»

― Глянь, что там с искусствами, ― сказал Вяхирев.

Кудрявцев посмотрел.

― Нет, ― сказал он, ― это не то. У одной аспирантки на могиле был ангел кротости, изваянный ритуальным агентством «Харита», номер лицензии такой-то. Третьего марта дежурный Евсеев Е. Е. отметил в отчете, что выражение лица у ангела в его смену было такое, будто он ничего во всей природе благословить не хочет, настолько все ему противно. Не приняли во внимание, решили, что так и было. Сейчас запрос на гордость, ― пояснил он. ― Седьмого марта раскрылась. На Волковском, кстати.

― Ну вот, ― сказал Вяхирев с таким жестом, словно приглашал всех быть свидетелями. ― Что там дальше про греков?

― «Подвиги человеколюбия, ― продолжал Кудрявцев, ― Предел и беспредельное, Слесари…»

― А что со слесарями? ― внезапно заинтересовался Вяхирев.

― Так… Это на Большеохтинском. «Тридцатого марта на могиле слесаря механосборочных работ Евтихиева А. М. прежняя надпись „Ушел из жизни ты мгновенно, оставив горе и печаль“ сменилась на сделанную греческими буквами»… Дальше фото надписи.

― А ну-ка, ― азартно сказал Вяхирев.

Они положили указатель на стол и принялись, стукаясь головами, сравнивать его с записью в блокноте Семена Ильича.

― Она, ― удовлетворенно сказал Вяхирев. ― Что, говоришь, означает?

― «Консультация с работниками гимназии, ― продолжил Кудрявцев, ― на улице Красного Курсанта позволила установить, что фраза имеет место в поэме древнегреческого поэта Гомера (VIII–VII вв. до н. э.) „Илиада“ и означает „Умер Патрокл, несравненно тебя превосходнейший смертный“. Раскрытие произошло второго апреля. Протоколы подписал К. Вараракин».

― На третий день, значит, ― сказал Вяхирев. ― Все-таки много пользы от этих указателей, хоть и дорогие. Семен Ильич, так в пятницу будьте готовы. А этот Егуреев ― он, говорите, полковник?

― Полковник, ― подтвердил Семен Ильич.

― Значит, не в слесарях дело, ― заметил Вяхирев. ― Кудрявцев, позвони им с утра, пусть в следующем издании поправят. Нельзя дезориентировать коллег. Семен Ильич, у вас все?

― Все, ― сказал Семен Ильич.

― Ну тогда до завтра.

Семен Ильич, пригреваемый солнышком, дошел уже меж тенями туй до Петрокрепостной дорожки, как вдруг остановился, словно явилось ему привидение, а потом ударил себя по ляжке и кинулся обратно в контору.