Между тем как имя Сидорова, по-видимому, погибло безвозвратно, кости его жили полной жизнью. Им заинтересовалась научно-популярная литература, и вскоре он стал ее знатоком и строгим критиком ее слабостей. На авторов, половину книги посвящающих себе, своим коллегам и тяготам раскопок, он смотрел с презрением: эти люди столкнулись с проблемой жанра на самом пороге, а их младенческое себялюбие внушило им самый простой выход из затруднений. Если бы они взялись за жизнеописание какого-нибудь исторического деятеля или просто за историю чумы, им бы вряд ли пришло в голову, остановив общие бедствия в самом разгаре, выйти к рампе и развлекать читателя рассказом, как они мечтали о тихой ночи в спальном мешке; но меловой период, по-видимому, был чем-то вроде святочных забав в сельской бане, за которыми положено вести себя не так, как в приличной жизни. Попытки вывести перед читателем динозавра в его естественной среде тоже не свободны от нареканий, а восторги автора по тому поводу, что всего этого глаз не видел, ухо не слышало, но ум и воображение позволили etc. etc., лишь яснее дают увидеть, как скудно и боязливо было воображение в этом случае. Беда в том, что животные в нашей прозе обычно выводятся для нравоучений; автор подходит к работе, держа в уме план «белая кошечка познакомилась с мальчиком на даче, и их маленькие сердца научились чему-то важному», а когда в руки ему попадаются стегозавры, он лишается разом и мальчика, и дачи. Велик соблазн изобразить динозавра образцом скудоумия, если уж басни из него не сделаешь: вот он тяжело волочит свое тело, скорбно смотрит вслед промелькнувшей черепахе, останавливается точ-но там, где не стоило, а следующее, что он помнит, ― это появляющиеся в конце тоннеля налобные фонарики шахтеров, которые приближаются с восклицаниями: «Глядите, тут кости какие-то!» Мы привыкли видеть сюжет, основанный на характерах и следующий за их развитием: но у динозавров нет характера, у них бывают страсти в молодости; вот почему авторы более небрежные представляют их всего только движущейся частью пейзажа.

Обыкновенное содержание задушевных рассказов о динозаврах, сколько мог заметить Сидоров, было таково. Начинается все с трех страниц описания природы несколько во вкусе г-жи Радклиф, где водопад ревет в горах, хвощи сменяются хвощами, а восходящее солнце зажигает алмазы на крыльях сонной стрекозы. «Вот какова была жизнь в нижнем маастрихте», заключает автор. Появляются первые обитатели этих мест, каждый со своей служебной характеристикой. Наконец из кустов поднимается молодая самка такого-то. Она голодна. Она идет, уткнувшись ноздрями в чужие запахи, по берегу ручья. Вдруг она останавливается: что-то ее насторожило. Она поводит головой, под ее дыханием зыблются ветви. Но нет, это всего лишь проходит мимо стадо гадрозавров, символизируя равнодушную природу. Молодая самка идет далее… что-то ее отвлекает ― допустим, она, как говорят в книгах для среднего школьного возраста, «почувствовала властный зов природы» (Сидорову казалось, что опрометчиво учить подростков таким оправданиям) ― и тогда на нее, забывшую об осторожности, обрушивается какой-нибудь страшный хищник со служебной характеристикой. Чудом спасается она из его зубов, но лишь ради того, чтобы забежать в такое место, откуда живым нет выхода. Вечерняя заря застает ее мучительно тонущей в зыбучих песках. Мимо проходит стадо гадрозавров.