Сидоров еще клубился в своей комнате, повременно разражаясь молниями, когда в «Вопросах палеонтологии» выступила незнакомая женщина с пересмотром выводов «Палеонтологического Меркурия»: именно, в одном из обломков, описанных молодым наглецом, она опознала медуллярную кость, из чего вывела, что Сидоров был молодой самкой, уже откладывавшей яйца. Отсюда ее внимание перешло на теменной гребень, который у Сидорова тоже был. То, что гребень обнаружен у самки, женщина из «Вопросов палеонтологии» не сочла однозначным доводом в пользу того, что он использовался для терморегуляции: ничто не мешает ему играть свою роль в брачных играх, поскольку мы давно и хорошо знаем, что в сфере таких украшений половой диморфизм проявляется далеко не у всех динозавров. Она сожалела, что мы не знаем, в какие цвета этот гребень был окрашен, но выражала надежду, что дальнейшим экспедициям посчастливится обнаружить отпечаток мягких тканей (Сидоров вспомнил почти новый пиджак, в котором его хоронили), и мы сможем узнать больше об этом грациозном обитателе среднерусских лесов. После этого Сидорова пустились исследовать все. Он дошел до пределов гнева, положенных человеку, и теперь в молчаливом презрении смотрел на то, как очередной аспирант, вымещающий на костном материале неприязнь к научному руководителю, пускается сравнивать его со страусом и крокодилом. Его осенило спокойствие безнадежности, постигающее всякого, кто, как фикус в публичном доме, вынужден проводить жизнь за безрадостными наблюдениями. Сидоров, конечно, хотел славы, но не думал, что она влечет за собой такую фамильярность. Вообще отношение людей науки к чужим останкам казалось ему неблагопристойным: он предпочел бы, чтобы пыльную горсть его костей (немного, но на похороны хватит) оставили лежать там, где указано кладбищенской администрацией, а не таскали по свету в лотках для сатурналий просвещения. На ту родню, которую приискал ему «Палеонтологический Меркурий», он глядел теперь почти с сожалением, спрашивая себя, кто бы из них по доброй воле сменил свой дремучий покой на оскорбительную известность. Эта отзывчивость не была для него утешительною, ибо самому себе он не находил отклика.