Лет через двести, на протяжении которых Сидоров развлекался тем, что читал себе стихи наизусть и повторял спряжение неправильных глаголов, какое-то чувство известило его, что в мире происходят вещи, для него интересные. Это было тем более кстати, что последние несколько недель он читал себе исключительно «над подруженькой своей жаворонок звонкий», а ресурс неправильных глаголов давно истощился, так что ему приходилось сочинять новые, с ненужными человеку значениями. Сидоров приникнул на сыны человеческие и огляделся. Сначала он не понял, что тут до него касается, ― вроде все было как обычно, ― но, просмотрев научную периодику, наткнулся в «Палеонтологическом Меркурии» на статью какого-то молодого наглеца, в которой на основании костей, найденных в такой-то сезон там-то, описывался новый вид небольшого динозавра. Фото костей приводилось. Место, где их раскопали, было кладбище, где под пристойные замечания знакомых был когда-то погребен Сидоров, и кости ― Сидоров это знал с той достоверностью, какая присуща нашим знаниям во сне, ― были его собственные: кое-что из правой ступни, крестца, сколько Бог послал, слезная кость и еще горстка мелочи. Молодой наглец успел дать ему название, на греко-латинском жаргоне палеонтологов означавшее «боязливый охотник», и сообщал, что, несмотря на скудость останков, существенная часть восстановима по аналогии с сохранившимися, а также с более благополучными останками родственных видов, так что облик нового динозавра, которого он имеет удовольствие представить научной общественности, можно смонтировать вполне удовлетворительно.

У палеонтологии есть свои ошибки, это была одна из них.

Немедленно завязалась небольшая дискуссия о его питании. Молодой наглец указывал, что форма черепа говорит о том, что у динозавра были увеличены области мозга, ответственные за обоняние, следственно, у себя на Богоявленском он был активным хищником, выслеживавшим жертву по запаху, а не падальщиком. Коллеги, в свою очередь, указали молодому наглецу, что сильные когти, которыми палеонтологическая монтировка снабдила Сидорова, говорят скорее о том, что во тьме мелового периода он пробивал и ворошил гнилые стволы, находил червей и всяких жужелиц, сам ел и детушек кормил. Во все время, что тянулась эта дискуссия, Сидоров стоял неподвижно, захваченный таким негодованием, для которого даже не было подходящих неправильных глаголов. Наконец чувства, его обуревавшие, вырвались на волю, как ветры из Эоловой тюрьмы. Он клял научную общественность с изобретательностью, накопленной за долгие годы грамматических упражнений, выражал надежду, что ее всю скоро уволят ввиду неполного служебного соответствия, что всех вкладчиков «Палеонтологического Меркурия», их рецензентов и редколлегию если и опознают после смерти, то исключительно как тех, кто делает динозавров из приличного человека, а скорее никто не вспомнит про них и не вздохнет украдкой (проклятый жаворонок и тут замешался), и пр. и пр. Наука говорит, что в душе, свободной от тела, и радость, и скорбь острее чувствуются.