Сидоров считал отечественную публику дурой, но надеялся, что потомство оценит его по достоинству. Когда он умер, то попал в какое-то место, которое, поскольку оно препятствовало его движениям на все стороны, решил считать комнатой. Это его ободрило; раньше он представлял свое будущее как тесный объем с угрюмыми попутчиками, вроде лифта в налоговой. Пугало его особенно отсутствие приватности: мысль, что суд отправляется при всем народе, ему не нравилась; он своим стыдом не хотел делиться. Притом ведь будет одновременно происходить множество увлекательных открытий: выступит шевалье д’Еон и обстоятельно расскажет, какого он пола; обнаружится полный Тит Ливий; какое-нибудь недостающее звено эволюции выскочит и станет в хоровод между наличными звеньями; еще что-нибудь такое; но нет, ни один взор не двинется, все будут глядеть на Сидорова, как будто он ночной пожар в гаражном товариществе. Своя комната избавила его от этих опасений. Смущало его только, что он уже здесь, по видимости, давно, а никто к нему ни для каких процедур не приходит. Он твердо помнил, что после смерти нравственных улучшений ждать не приходится, следственно, держат его здесь не для этого, так для чего же. Пришел он наконец к мысли, что его здесь выдерживают, чтобы в нем остыли житейские страсти и не смутили ту невинную толпу, с которой ему предстоит соединиться. Этого мнения он решил держаться, а покамест нечего было делать, занялся собой. Он охватывал комнату целиком, думая в разных ее углах одновременно, к тому же приметил, что может плавно перекатываться по ней из стороны в сторону, причем направление мыслей его соответственно меняется: так, когда он шел от окна к прикроватной тумбочке мимо картины «Сиреневый закат» (ни окна, ни тумбочки, ни картины не было, но надо же ориентироваться в мышлении), думал более о том, что добродетель сама себе награда и нужно опираться на нее в невзгодах; когда сворачивал налево, мимо душевой, думал, что все бессмысленно и обидно, и это не лучше прежнего; когда сосредоточивался посреди комнаты и свивался в спираль, думал, что лучше было не ходить мимо душевой. Сведения о жизни в человеческом мире, какова она после него, тоже к нему поступали, но он не объяснил бы убедительно, какими путями. Вот так примерно все шло.