Проснувшись наутро и увидев, что Максим еще спит, девушка решила не вставать. Она лежала в постели, размышляя о вчерашней ночи, пытаясь вспомнить каждый отдельный ее момент и всю ее целиком. Она уже и думать забыла о своих вернувшихся воспоминаниях и о своей памяти, стертой напрочь. Все это больше не имело значения. Они с Максимом не сказали друг другу ни слова этой ночью ни о своих чувствах, ни о своих намерениях относительно будущего. Остался между ними лишь тот устный договор о том, что она, все вспомнив и приняв решение уйти, обязательно с ним поговорит. Но ей больше не хотелось этого делать после всего, что случилось. Она даже допустила мысль, что может когда-нибудь вспомнить все, но оставить эти воспоминания при себе, чтобы они никогда не встали между ней и Максимом, чтобы они так и продолжали жить вместе и были бы счастливы.

Взгляд ее упал на кольцо, по-прежнему безмолвно лежащее на прикроватном столике. И она испытала вдруг горячее желание избавиться от этого единственного — не считая одежды, в которой ее нашел Максим, — символа ее прежней жизни. Сжечь его, выбросить, уничтожить. Она потянулась, взяла его и обернулась на Максима. Тот все еще спал, лежа на спине, его грудь мерно вздымалась. Девушка вспомнила, что ее одежда так и осталась лежать в ванной на полу, но она увидела полотенце, в котором Максим принес ее вчера в комнату, завернулась в него и тихо выскользнула за дверь, сжимая кольцо в руке.

Она пробежала глазами по кухне. Но здесь кольцо оставлять было нельзя, Максим мог когда-нибудь наткнуться на него. Можно было выбросить его в мусор, но она решила, что это было бы все же неуважением к своему прошлому. Пусть она и не хочет в него возвращаться, но тот человек, что когда-то надел ей на палец это кольцо, мог быть хорошим и добрым, недостойным такого к нему отношения. Тогда она пошла в ванную, оделась и босиком вышла на веранду. Было еще совсем раннее утро, и на улице было прохладно, но солнце уже успело нагреть дощатый пол, и она чувствовала ступнями его тепло. Она поежилась, а потом спустилась по ступенькам, наклонилась и вырыла под ними небольшую ямку. Она решила, что там Максим точно никогда не найдет этого злосчастного кольца, и все навеки останется надежно погребенным, как и оно, когда она положила его в ямку и засыпала сверху холодной землей.

В дом она вернулась с легким сердцем. Облокотилась на раковину и принялась мыть руки, вычищая землю из-под ногтей. И в этот момент сзади к ней подошел Максим, обнял ее и поцеловал в висок. Она вздрогнула от неожиданности и улыбнулась.

— Ты ровняла землю? — спросил он. — Даже после того, что между нами было, это не обязательно.

— Ну да, ты ведь похитил меня не для этого, — сказала она, не поворачиваясь к нему.

— Что? — настороженно спросил он.

— Ну… я про ту шутку на озере. Помнишь?

— А, да. — Он нервно рассмеялся и пошел к холодильнику, и она повернула голову, чтобы посмотреть на него.

Он был полностью обнажен, потому что его одежда тоже так и осталась лежать на полу ванной комнаты, но вел себя так, словно ходить в таком виде было для него совершенно естественно.

— Надо бы за продуктами съездить. Снова яичница на завтрак. Будешь?

— Конечно.

Он закрыл холодильник и опустил глаза вниз:

— Весь пол в земле, — задумчиво сказал он, и девушка с испугом оглянулась. — Я уберу.

— Подожди, я сама. — Она наскоро вытерла руки полотенцем. — Это ведь я виновата.

Но Максим только сделал шаг к ней навстречу, поцеловал ее и сказал:

— Не надо, не помогай. Лучше помой ноги.

В магазин она впервые поехала с ним вместе. До этого, пока она так плохо ходила, это не имело никакого смысла. Но теперь ей захотелось выйти наконец куда-нибудь, пусть даже просто в магазин, увидеть других людей.

Это был огромный супермаркет, и она, держась за локоть Максима, который катил тележку по рядам, шла, цепляясь взглядом за все подряд. Он брал что-то с полок, спрашивал иногда ее мнение, и она лишь рассеянно кивала. Гораздо больше продуктов ее занимали другие люди, жизнь, которая, пока она пребывала в беспамятстве, продолжала течь своим чередом. Она рассматривала их лица и одежду, жадно ловила отдельные их слова, тонувшие в общем гомоне, поднимала голову наверх, вслушиваясь в объявления, что регулярно разносились по всему магазину: скидка на молочные продукты, горячая выпечка, просьба владельцу с таким-то номером машины подойти на парковку.

Все крепче она цеплялась за Максима, боясь случайно отпустить его локоть и затеряться в этой толпе, среди этих бесконечных стеллажей, доверху забитых всем подряд. Она засмотрелась на какую-то женщину, доставшую из сумки очки и внимательно читающую состав подсолнечного масла. На мужчину, бросившего быстрый взгляд по сторонам и положившего в рот конфету, что продавалась на развес. Они на секунду встретились с ним глазами, но вот он скомкал фантик, засунул его в карман и быстро пошел прочь, подхватил с пола корзинку с продуктами. Какой-то мальчик вдруг запутался у нее в ногах, и ее рука соскользнула с локтя Максима. Извиняющаяся женщина подошла, чтобы забрать ребенка, а девушка подняла взгляд и увидела, что Максим остановился и ждет ее, и с облегчением выдохнула.

И они пошли дальше блуждать по нескончаемым рядам, пока Максим не закатил тележку в строительный отдел, сказав, что ему нужно купить что-то для ремонта дома, и там, оглядевшись по сторонам и никого не увидев, притянул ее к себе и долго целовал. Она не сопротивлялась. Ей нравилось, что он перестал быть таким отстраненным, как прежде, что теперь всегда при каждом удобном случае он стремился коснуться ее, обнять или поцеловать. И даже пока они ехали в машине, положил руку ей на колено, другой держась за руль и тихо подпевая песне по радио. И похоронив этим утром кольцо, а вместе с ним все свои прошлые сомнения и страхи, она с радостью отзывалась на каждое его прикосновение, с готовностью отвечала на каждый его поцелуй. И где-то в глубине души чувствовала, хотя и никак не смогла бы этого объяснить, что все именно так, как должно быть.

После строительного отдела они шли уже совсем медленно, двигаясь к кассе, и, когда проходили мимо одного из рядов, где была женская одежда, Максим обернулся к ней:

— Может посмотришь что-нибудь? — предложил он. — Понимаю, здесь выбор невелик, но хоть на первое время. А то я ведь даже не знаю, нравится ли тебе то, что я тогда принес.

Она нерешительно зашла в отдел одежды, и Максим, оставив тележку стоять на углу, пошел за ней.

— Если ничего не понравится, можем в другое место поехать, — услышала она его голос за спиной.

Но первой ее мыслью была совсем не та, что ей может что-то не понравиться. Она сама еще не знала, что ей нравится. Хотя вещи, которые принес ей Максим, она носила, когда ходила по дому и по участку, но они казались ей не подходящими, чтобы выйти в них куда-то. И сначала, конечно, в ее голове всплыла та женщина, которой она была когда-то. Это ее бежевые шорты до колена она носила до сих пор, застегивая на них тонкий ремень. Ее мягкую белую футболку надевала на себя. Ее черные босоножки из тонкой кожи застегивала на своих щиколотках. Она умела одеваться, у нее был вкус. Тогда на кухне она была в чем-то синем, но больше подробностей девушка вспомнить не могла, поскольку то воспоминание было слишком коротким, слишком неясным. А вот тогда, когда она собирала чемодан, на ней была длинная темно-зеленая юбка и черный топ на бретельках, которые все время падали ей на плечи, пока она ходила по комнате.

Но что нравится ей самой? Девушка в нерешительности застыла на середине ряда. Максим не торопил ее, молча оглядывал одежду, засунув руки в карманы.

Через несколько мучительных минут она наконец схватила еще одни шорты, брюки и пару футболок и беспомощно взглянула на Максима.

— Все, наверно.

Он посмотрел на нее каким-то странным взглядом и так же молча кивнул.

И когда они вернулись домой, она переоделась, а вещи из своего прошлого бросила в корзину с грязным бельем, подумав, что вряд ли еще хоть раз их наденет. И что непременно ей нужна еще другая обувь, но это может подождать.

После того воспоминания больше к ней память не возвращалась. Лишь однажды только, когда она сидела на диване на кухне, загнув одну ногу под себя, а второй болтая в воздухе, и читала книгу, а рядом сел Максим, накрыв ее ладонь, что лежала на диване, своей, она вдруг услышала в голове какой-то незнакомый голос, уверенно нашептывающий ей: «Я думаю, ты все правильно поняла. Он точно что-то скрывает.»

— Что? — Она повернулась к Максиму, потому что сначала подумала, что это он что-то сказал.

— Ничего. — Он пожал плечами, продолжая держать ее ладонь, а сам откинул голову на спинку дивана и закрыл глаза.

Она снова посмотрела в книгу, а голос в ее голове зазвучал вновь: «И все эти подозрительные мелочи… Я согласен с тобой, что тут что-то не так.»

Она снова повернулась к Максиму, но он сидел, не шелохнувшись. И тогда она подумала, что ей все просто показалось. Это не было похоже на воспоминание, поскольку голова не разорвалась привычной уже болью. И вскоре девушка забыла об этом.

Дни тянулись, наполненные легкостью и влюбленностью, свободные теперь от прежних тягостных мыслей. Она и раньше не могла отвести глаз от Максима, снедаемая нетерпением, мучаясь от неопределенности, наслаждаясь каждым случайным его прикосновением. Но теперь он почти не отпускал ее от себя, когда был дома. Да ей и самой этого совсем не хотелось. И однажды, когда она вспомнила про Анатолия Петровича, она тут же выбросила его из своей памяти. Ей меньше всего сейчас хотелось, чтобы кто-то нашел ее и вернул к прежней жизни, какой бы она ни была.

Колени ее почти совсем зажили, последние корки отвалились, обнажив нежно-розовую кожу под ними. Плечо больше не давало о себе знать. И она чувствовала себя все более уверенно. Она уже не позволяла брать Максиму инициативу в постели исключительно в свои руки. Ей самой хотелось постоянно касаться его, целовать, понять, как и что нравится именно ей. Но ей, впрочем, нравилось исключительно все, что он делал, и она быстро поняла, что за внешней сдержанностью скрывается совсем другой Максим, чего никогда бы не смогла сказать раньше, наблюдая за тем, как он спокойно, привычными движениями обрабатывает ее раны, как готовит есть или что-то делает по дому. Он всегда казался ей собранным и серьезным, даже немного стеснительным, потому что, делая ей массаж, не позволял себе ничего лишнего. Но она ошибалась.

Она могла проснуться утром от того, что он забрался под одеяло и покрывает поцелуями ее тело. Еще не открывая глаз, она чувствовала, как тело ее горит от возбуждения, как его пальцы осторожно пробираются ей между ног и проникают внутрь. Он мог вдруг перестать готовить завтрак, усадить ее на стол и стянуть с нее одежду, и она забывала обо всяком голоде, дрожащими от нетерпения руками начиная раздевать его, потому что в этот момент в ней просыпался голод совсем иного рода. Он приходил к ней, когда она мылась в душе и, накрыв ее груди своими ладонями, прижимал ее к стене и принимался целовать ее шею и спину. И именно тогда она поняла, что это нравится ей больше всего: когда он так стоит сзади нее, и его пах упирается в ее ягодицы, и его язык блуждает по ее позвоночнику.

Она и сама иногда подходила к нему, когда он был чем-то занят, и нежно целовала его. У нее и в мыслях никогда поначалу не было его отвлекать, но потом она начинала так сильно желать его, что ничего уже не могла с собой поделать. И тогда, если Максим в этот момент стоял с лопатой во дворе, он отбрасывал ее в сторону, поднимал девушку на руки и нес ее в дом. А если же это случалось в доме, то случалось именно там, где их накрыло внезапной страстью.

Один раз так она подошла к нему, когда он занимался готовкой, спустила с него его почти бессменные бриджи, в которых он ходил по дому, и опустилась перед ним на колени, начала ласкать языком и руками его пенис, и Максим, еще первое время стучавший ножом по разделочной доске и пытавшийся сохранять сосредоточенность и самообладание, отбросил их в сторону и опустился к ней. Он раздел ее и, поддерживая за спину, уложил на пол. Но она перевернулась, села на него верхом и рукой, направив его пенис внутрь себя, застонала и начала медленно двигаться, положив ладони ему на грудь.

Это была идиллия, нарушить которую могла лишь работа Максима. В эти дни девушка провожала его до машины и маялась до следующего утра, пока он не будил ее, забравшись в постель. Она совершенно не знала, чем себя занять. С приготовлением пищи у нее не сложилось. Как и с уборкой — в доме было идеально чисто, и она даже не понимала, когда Максим успевает эту чистоту наводить. Особенно теперь, когда почти все свободное время они уделяли друг другу. Она видела иногда его со шваброй и тряпкой, пока сидела читала, но в ее представлениях уборка всегда занимала продолжительное время, а потому у нее не укладывалось в голове, как быстро Максим со всем справляется.

И вот в один из дней, когда Максим уехал на работу, она, дочитав последнюю книгу, которую он ей дал, бесцельно слонялась по дому, и взгляд ее наткнулся на лестницу, ведущую на второй этаж. И она решила, что пора наконец сходить и посмотреть, что там наверху.

Она подняла голову и увидела, что верх лестницы теряется в непроглядной темноте — свет с кухни просто не доставал до второго этажа. Она стала медленно подниматься по ступенькам, крепко держась за перила и высматривая на стенах выключатель, но его нигде не было видно. Сердце ее замерло в груди, хотя умом она понимала, что бояться нечего. Может быть, раньше, в прошлой своей жизни, она боялась темноты?

Последняя ступенька лестницы упиралась в стену, и девушка, ведя рукой по перилам, вдруг поняла, что они поворачивают направо. Остановилась и принялась шарить рукой по стене, и пальцы ее наконец наткнулись на выключатель. Вспыхнул свет, и она увидела справа перед собой еще одну ступеньку и крошечный коридор. Две двери по обе его стороны. А в конце коридора на стене висела картина. Она подошла к ней, как зачарованная, и замерла. Картина была похожа на ту, что висела в ее комнате, и, как и та, вызывала странное и непонятное чувство чего-то неуловимо знакомого, но очень далекого. Она подняла руку и неуверенно коснулась пальцами красок, застывших на холсте, деревьев, легкими, но уверенными мазками расположившимися на холме, неба, такого синего и чистого, какое редко можно увидеть даже в безоблачный день.

С трудом она оторвала взгляд от этой картины. Положила ладонь на ручку двери справа от себя и нажала на нее. Дверь бесшумно распахнулась, свет из коридора упал внутрь, и девушка увидела выключатель на стене. Она щелкнула по нему и, когда загорелась люстра, поняла, что перед ней спальня. Небольшая, но уютная. С высоким шкафом и аккуратно застеленной постелью. А на стене снова картина с пейзажем, показавшимся ей опять смутно знакомым. На окне — белый тюль. Видимо, именно это окно она тогда видела, когда Максим вынес ее из дома, чтобы отвезти в полицию.

А вторая комната находилась напротив, и ее окно выходило на лес. Это был небольшой кабинет, уютно обставленный, не лишенный привычного порядка во всем. На стеллаже вдоль стены стояли книги — все сплошь медицинская литература. Ее взгляд не наткнулся ни на один художественный роман, видимо, их все Максим принес ей вниз. У противоположной стены стояло кресло, а перед ним — небольшой столик, на котором аккуратной стопкой лежали медицинские журналы. Девушка присела в кресло, пролистала их все и положила обратно.

У окна стоял письменный стол. На нем лежал лишь один лист бумаги, на котором что-то было написано. Девушка села за стол и, не в силах преодолеть любопытство, принялась читать, но это оказался список каких-то лекарств. Она откинулась на спинку стула и улыбнулась. Ей нравилось в этом кабинете. И он идеально подходил Максиму. Или они оба подходили друг другу. Она глянула на часы, висевшие над креслом: был уже глубокий вечер, но Максим вернется лишь утром.

Взгляд ее упал на ящики в столе, и, едва сдерживая улыбку, она принялась выдвигать их один за другим. В первом ящике лежал какой-то разбитый телефон, кошелек и конверт с деньгами. И коробка со множеством ключей. Во втором снова какие-то медицинские журналы. А третий был заперт. Девушка засмеялась, открыла первый ящик и достала коробку с ключами. Ей было до ужаса любопытно, что именно прячет в этом ящике Максим. И первой ее мыслью было, что, раз во втором лежат медицинские журналы, то в третьем непременно порнографические. И наверняка еще какое-нибудь сексуальное пособие. Ведь откуда-то он почерпнул все, что делал с ней за последнее время. При мысли об этом все ее тело обдало жаром, и она подумала, как было бы хорошо просто перемотать время вперед до того момента, пока не вернется Максим, чтобы не томиться эти часы в ожидании него.

К третьему ящику подошел только двенадцатый ключ. Он щелкнул в замке, и девушка поставила коробку с ключами на стол и выдвинула ящик. Но ни журналов, ни пособий по захватывающему сексу там не было. Лишь одни документы. И она решила, что не станет копаться в таких личных вещах и задвинула ящик. Но перед тем, как она его закрыла, ей бросилось в глаза что-то красное, что лежало на самом дне, полускрытое стопкой документов. И, виновато закусив губу, она снова выдвинула ящик и заглянула внутрь. Сжала руку в кулак, уговаривая себя уйти, а потом быстро протянула ее и вытащила это что-то.

Это был паспорт. И девушка снова начала давить улыбку на лице, предвкушая, что сейчас она увидит фотографию Максима и узнает его фамилию. Но когда она открыла его, улыбка медленно стерлась с ее губ, потому что с фотографии на нее смотрело ее собственное лицо. И имя, которым когда-то ее называли, жирными буквами бросилось ей в глаза.