Две недели. Четырнадцать дней профессионализма, выдержки и ежедневной войны с собственным здравым смыслом.

Я приходила в офис к восьми — раньше всех. Уходила в семь — позже большинства. Работала так, будто от этого зависела моя жизнь, и отчасти так оно и было — долги никуда не делись, а зарплата стажера, хоть и щедрая по моим меркам, едва покрывала аренду и минимальные платежи по кредитам.

Проект ЖК «Сокольники» двигался. Мои идеи по интерьерам общих зон — лобби с живой стеной из мха, коворкинг с раздвижными перегородками, зона отдыха на крыше с панорамным остеклением — получили одобрение Ольги. Артем хвалил, коллеги начали здороваться по имени, а не просто кивать «новенькой».

А он... он продолжал меня игнорировать.

На совещаниях — ни единого взгляда в мою сторону. В коридорах — обходил стороной, будто я была заразная. Однажды мы оказались в одном лифте — я зашла первой, он зашел через секунду, увидел меня и вышел.

Вышел, чтобы подождать следующий лифт.

Это было унизительно. И одновременно... показательно.

Потому что если бы ему было все равно — он бы так не реагировал.

Правда?

Пятница третьей недели. Шесть вечера.

Офис почти опустел — пятничные вечера в «Векторе» не задерживались, даже самые преданные трудоголики уходили к пяти. Я сидела за своим столом, доделывая визуализацию зоны отдыха на крыше ЖК «Сокольники». Свет за окном менялся — закатное солнце золотило соседнюю башню, и я подумала, что нужно скорректировать освещение в проекте, учесть западную ориентацию.

Шаги в коридоре. Тяжелые, уверенные, с характерным ритмом — каблук-носок, каблук-носок, без спешки, без колебаний.

Его шаги я научилась узнавать на второй неделе. Среди десятков людей, проходивших мимо моего стола каждый день, я безошибочно выделяла именно эти — и ненавидела себя за это.

Подняла голову — и увидела его в дверях открытого пространства. Пиджак снят, рукава рубашки закатаны до локтей, галстук ослаблен. Он выглядел усталым — тени под глазами, резче обычного обозначенные скулы, — но от этого не менее... нет. Хватит.

— Мне нужно с вами поговорить.

Голос был ровным. Официальным. Голос начальника, обращающегося к подчиненной. Но я видела, как его взгляд скользнул по пустому офису — убедился, что мы одни, — и что-то в его глазах было совсем не официальным.

— Конечно, — я закрыла ноутбук, стараясь, чтобы руки не выдали меня. — Здесь или в переговорной?

— В моем кабинете.

Он развернулся и пошел, не оглядываясь. Я встала и последовала за ним.

Кабинет Александра Захарова занимал угол этажа — два панорамных окна, много пространства, минимум мебели. Стол из темного дерева, кожаное кресло, диван для посетителей, несколько архитектурных макетов на полках — я узнала один из них, жилой комплекс на Ходынке, который получил премию два года назад.

И фотография в простой деревянной рамке на столе. Женщина с мягкой улыбкой и теплыми карими глазами. Елена.

Он закрыл дверь и повернулся ко мне. Не сел — остался стоять у окна, спиной к закатному солнцу, так что его лицо оказалось в тени, а силуэт — резко очерчен золотым светом.

— Садитесь.

Я села на диван. Он не двинулся с места.

— Вы понимаете, почему я хотел поговорить?

— Догадываюсь.

— Тогда давайте проясним ситуацию, чтобы больше к этому не возвращаться. — его голос был ровным, деловым, как на переговорах. — Вы встречались с моим сыном.

— Да.

— Вы расстались с ним.

— Да.

— И через три недели устроились в мою компанию.

Я вскинула голову.

— Я не знала, что бюро принадлежит вам. Мой куратор в университете организовал собеседование. Я узнала о связи с вашим холдингом только накануне.

— И все равно пришли.

Это был не вопрос, но я ответила:

— Да.

Он молчал. Изучал меня тем же взглядом, каким изучал чертежи на совещаниях — внимательно, без спешки, считывая каждую деталь.

— Почему?

— Потому что это лучшая возможность для моей карьеры. У меня долг за мамино лечение, съемная квартира, которую я еле тяну, и полтора года до окончания магистратуры. Эта стажировка — шанс, который мне больше никто не предложит.

— Только поэтому?

Мой пульс участился, но я выдержала его взгляд.

— Что вы имеете в виду?

Он сделал шаг от окна. Потом еще один. Свет упал на его лицо, и я увидела напряженную складку между бровей, сжатую линию губ — лицо человека, который ведет разговор, которого не хочет вести.

— Я имею в виду, что вы умная девушка. Вы знали, на что идете. Знали, что мы столкнемся. Знали, что ситуация будет, мягко говоря, непростой. И все равно пришли. — он остановился в метре от дивана. — Так что я повторяю вопрос: только ли ради карьеры?

Я встала. Не могла разговаривать с ним, глядя снизу вверх, — слишком неравная позиция, и без того неравная.

Теперь мы стояли лицом к лицу. Он был выше меня на голову, но я не отступила.

— Потому что моя карьера важнее моих личных... затруднений. Я не собираюсь упускать профессиональный шанс из-за того, что когда-то встречалась с вашим сыном.

— Из-за этого?

— А из-за чего еще?

Он смотрел на меня долго — так долго, что между нами успело повиснуть то самое напряжение, которое оба делали вид, что не замечают. Потом усмехнулся — одним уголком рта, без тепла, без веселья.

— Вы плохо врете, Ева.

Я почувствовала, как кровь приливает к лицу, как горят кончики ушей, как пересыхает во рту.

— Я не вру.

— На ужине, — сказал он, и его голос стал тише, будто он говорил не столько мне, сколько себе. — В день рождения Максима. Вы смотрели на меня так, будто...

Он не закончил. Но нам обоим было понятно, что он имел в виду.

— Это ничего не значило, — сказала я, и собственный голос показался мне чужим.

— Нет?

— Нет. Я была удивлена. Вы не похожи на свои фотографии в интернете. Только и всего.

— Вы гуглили меня?

Черт.

— Я гуглила семью Максима перед ужином. Это нормальная вещь, которую делает любой человек перед знакомством с родителями парня.

— Нормальная, — повторил он задумчиво, и в его интонации мне послышалась ирония.

Он стоял так близко, что я чувствовала тепло его тела — или мне казалось, что чувствую. Видела каждую морщинку у глаз, каждый седой волосок на висках, шрам на скуле, который вблизи оказался длиннее, чем я думала.

Руки дрожали, и я сцепила пальцы за спиной, чтобы он не заметил.

— Послушайте, — сказала я, собирая остатки самообладания в кулак. — Я не знаю, что вы хотите от меня услышать. Да, я рассталась с вашим сыном. Да, я устроилась в вашу компанию. Да, на том ужине было неловко. Но это все. Я здесь, чтобы работать. Точка.

— А если я скажу, что не верю вам?

— Тогда это ваша проблема, не моя.

Тишина. Плотная, звенящая.

Потом он рассмеялся. Негромко, низко, хрипло — смехом человека, которого давно не удивляли и который вдруг обнаружил, что удивлен.

— Вы дерзкая, — сказал он, и сквозь официальный тон проступило что-то похожее на уважение.

— Я честная.

— Это не одно и то же.

— Иногда — одно.

Он смотрел на меня еще несколько секунд — и я видела, как что-то в нем борется: контроль против чего-то живого, правила против того, что правилам не подчиняется.

Контроль победил. Он отступил на два шага, восстанавливая дистанцию — профессиональную, безопасную, ту, за которой можно дышать.

— Хорошо, — сказал он, и его голос снова стал ровным, деловым. — Примем вашу версию. Вы здесь ради карьеры. Между нами ничего нет и не будет. Мы — коллеги. Руководитель и сотрудник.

— Да.

— Тогда правила простые. — он вернулся к окну и снова стал силуэтом на фоне догорающего заката. — На работе — исключительно профессиональные отношения. Никаких личных разговоров. Никаких намеков на знакомство за пределами офиса. Никаких... — он помедлил, подбирая слово, — взглядов.

— Взглядов?

— Вы знаете, о чем я.

Я знала. Слишком хорошо знала.

— Хорошо.

— И еще одно. Максим не знает, что вы здесь работаете. Я не вижу смысла ему сообщать.

— Я тоже.

— Отлично. — он кивнул на дверь. — Можете идти.

Я развернулась и пошла к выходу. Уже взялась за дверную ручку — холодный металл под пальцами, — когда услышала:

— Ева.

Мое имя. Он произнес его иначе, чем «вы» и «ваш» и «сотрудник». Произнес так, что у меня сбилось дыхание.

Я обернулась.

Он стоял у окна и смотрел на меня — и в его глазах было все то, что он только что запретил. Все, что он пытался спрятать за правилами и дистанцией. Что-то голодное, темное, живое, от чего хотелось одновременно бежать и остаться.

— Ничего, — сказал он. — Хорошей работы.

Я вышла.

В лифте прислонилась к стене и закрыла глаза.

Правила. Он установил правила. Профессиональные отношения, никаких личных разговоров, никаких взглядов. Все четко, все разложено по полочкам.

Тогда почему мне казалось, что мы только что договорились о чем-то совершенно другом?