Следующие две недели я жила по его правилам.

Работала. Не поднимала глаз, когда он входил в офис. Не задерживалась в коридорах, где могла его встретить. Была идеальным сотрудником — компетентным, исполнительным, невидимым.

Это было адом. Не потому, что правила давались тяжело, — к дисциплине я привыкла, три года на стипендию и подработки приучают к самоконтролю. Адом это было потому, что он нарушал собственные правила. Каждый день. Методично. Будто проверяя, сколько я выдержу.

То остановится у моего стола «случайно» — проходя мимо, задержит взгляд на экране, где открыт мой проект, задержит на секунду дольше, чем нужно, и пойдет дальше. То появится на совещании по «Сокольникам», где его присутствие совершенно не требовалось — Ольга сама удивленно подняла брови, — и просидит в углу весь час, не произнеся ни слова, но и не сводя глаз с моей презентации. То окажется в столовой за соседним столиком — с чашкой кофе и газетой, которую, я готова была поклясться, он не читал.

Он не говорил со мной. Ни слова сверх необходимого. Но он был везде — как тень, как фоновый шум, от которого невозможно отгородиться берушами.

И смотрел. Теми самыми взглядами, которые сам же запретил.

— Он тебя преследует, — констатировала Лера через FaceTime. Она лежала на диване в той самой розовой пижаме, жевала виноград и выглядела одновременно возмущенной и заинтригованной.

— Он не преследует. Он... контролирует рабочий процесс.

— Ева, мужчина, который выходит из лифта при виде тебя, а потом приходит на совещания, где ему делать нечего, — это не контроль рабочего процесса. Это сталкинг в дорогом костюме.

— Это не сталкинг. Он мой начальник. Он имеет право находиться в собственном офисе.

— Он установил правила, которые сам нарушает. — Лера ткнула виноградиной в экран. — Знаешь, как это называется в здоровых отношениях?

— У нас нет отношений.

— Вот именно! У вас нет отношений — но он ведет себя как мужик, у которого они есть. И при этом запрещает тебе то же самое. Это двойные стандарты, Ев.

Я промолчала, потому что она была права. Конечно, была.

Последние недели я существовала в каком-то странном пространстве между собранностью и срывом. Днем — проекты, чертежи, коллеги, кофе. Ночью — его глаза, его голос, секундное касание его ладоней, когда мы столкнулись в коридоре. Я прокручивала эту секунду снова и снова, как застрявшую пластинку, — и понимала, что это ненормально, и не могла остановиться.

— Что мне делать? — спросила я наконец.

— Уволиться.

— Кроме этого.

— Поговорить с ним.

— Мы уже разговаривали. Он установил правила.

— Которые сам же нарушает. — Лера села, отложив виноград, и посмотрела в камеру серьезно. — Значит, правила не работают. Значит, нужны новые. Или честный разговор о том, что между вами происходит.

— Между нами ничего не происходит.

— Ева. Ты не спишь нормально уже месяц. Ты похудела. Ты работаешь по двенадцать часов в день, и я не уверена, что это только ради карьеры. — она помолчала. — Я не говорю, что нужно бросаться ему на шею. Я говорю, что так жить нельзя. Ни тебе, ни ему.

— Ты так говоришь, будто знаешь его.

— Я знаю тебя. И знаю, что ты умеешь игнорировать людей, которые тебе безразличны. Ты три года игнорировала Игоря после расставания — он тебе писал, ты не отвечала, и это тебя не мучило. А здесь...

— Здесь другое.

— Вот именно.

Она была права. И от этого было не легче, а тяжелее — потому что «другое» не имело решения. Не в нашей ситуации.

Четверг. Восемь вечера.

Офис был пуст — даже уборщица уже прошла со своей тележкой и ушла. Я осталась одна, доделывая презентацию для завтрашнего совещания, на котором Ольга планировала показать наши наработки по «Сокольникам» внешним инвесторам.

Моя часть — интерьеры общих зон — была почти готова. Оставалось доработать визуализацию зоны отдыха на крыше: добавить вечернее освещение, скорректировать текстуры, прописать спецификацию материалов. Рутинная работа, не требующая вдохновения — только терпения и внимания.

Шаги в коридоре.

Я узнала бы их где угодно — даже в толпе, даже сквозь шум, даже во сне.

Подняла голову. Он стоял в дверях открытого пространства — пиджак снят, рукава рубашки закатаны, галстук ослаблен, волосы слегка растрепаны, будто он несколько раз провел по ним рукой. Усталый. И все равно такой, от которого у меня перехватывало дыхание, хотя я запретила себе это чувствовать.

— Поздно работаете, — сказал он, не двигаясь с места.

— Презентация на завтра. Инвесторы.

— Она может подождать до утра.

— Не может. Ольга хочет финальную версию к девяти, а мне еще нужно доработать освещение на крыше. Вечерний свет выглядит плоским, я пробовала разные режимы, но...

Я осеклась, поймав себя на том, что говорю о работе с ним так, будто он — коллега, а не человек, от которого я должна держаться на расстоянии вытянутой руки.

Он усмехнулся — едва заметно, одним уголком рта.

— Упрямая.

— Вы тоже здесь в восемь вечера. Кто из нас упрямее?

— Я — владелец компании. Мне положено.

— А мне положено сдавать работу вовремя.

Он прошел через офис — мимо пустых столов, мимо темных экранов, мимо забытой кем-то кружки с остывшим кофе — и остановился у моего стола. Близко. Слишком близко для правил, которые сам установил.

— Вы нарушаете правила, — сказала я, не поднимая глаз от экрана.

— Какие именно?

— Никаких личных разговоров.

— Я спросил о работе.

— Вы спросили, почему я задержалась. Это вопрос о моем личном решении, а не о проекте.

Он помолчал. Я чувствовала его взгляд на своей склоненной голове — тяжелый, как ладонь.

— Справедливо.

Но не отошел.

Я продолжала смотреть в экран, хотя буквы расплывались перед глазами. Все мое тело осознавало его присутствие — тепло, запах кедра и чего-то цитрусового, тихое дыхание. Каждый нерв натянулся, как струна.

— Ева.

Я закрыла глаза.

— Не надо.

— Что не надо?

— Говорить мое имя. Вот так.

Пауза — долгая, мучительная.

— Как — так?

Я подняла голову и посмотрела ему в глаза. Прямо, без уклонения. Это была ошибка — я знала это даже в момент, когда делала, — но больше не могла притворяться, что ничего не чувствую, сидя в пустом офисе в полуметре от человека, который занимал все мои мысли.

— Как будто это что-то значит. Как будто я не просто имя в списке сотрудников.

— Может, и значит.

Мир сузился до этих двух слов.

— Что?

Он провел рукой по волосам — жест, который я видела впервые. Не продуманный, не контролируемый — нервный, человеческий, настоящий.

— Я пытался, — сказал он, и его голос звучал иначе, чем обычно. Не командный, не деловой. Тихий и усталый — голос человека, который проиграл битву с самим собой. — Черт возьми, я пытался. Держаться на расстоянии. Не думать о вас. Сосредоточиться на работе, на том, что правильно. Выходить из лифтов. Не смотреть.

— И?

— И ничего не работает.

Он сделал еще шаг ко мне. Теперь он стоял вплотную к столу — я сидела, он возвышался надо мной, и между нами оставалось пару сантиметров теплого, электрического воздуха.

— Я не спал нормально с того ужина, — сказал он. — Захожу в офис и ищу вас глазами, прежде чем успеваю себя остановить. Слышу ваш голос в коридоре — и теряю нить совещания. Читаю ваши отчеты и ловлю себя на том, что перечитываю одно предложение три раза. Это... — он покачал головой, — это за пределами всего, к чему я привык.

Я встала. Медленно. Осторожно — будто любое резкое движение могло разрушить этот момент, как сотрясение разрушает карточный домик.

Теперь мы стояли лицом к лицу. Его глаза — темные в полумраке опустевшего офиса — были совсем близко. Я видела усталость в них, и растерянность, и что-то еще — то, что он не позволял себе показывать.

— Вы сказали, что между нами ничего не будет, — напомнила я.

— Сказал.

— Вы установили правила.

— Да.

— Тогда почему вы сейчас стоите здесь и говорите мне все это?

— Потому что я не настолько сильный, как думал. — он горько усмехнулся. — Я привык все контролировать — бизнес, людей, себя. Но с вами это не работает. Вы ломаете мой контроль одним своим присутствием в этом здании.

Его рука поднялась — медленно, будто против воли, будто тело действовало вопреки приказу мозга — и коснулась моей щеки.

Я перестала дышать. Его ладонь была теплой, шершавой — ладонь человека, который когда-то работал руками, а не только головой. Большой палец провел по скуле — еле уловимое прикосновение, от которого по телу прошла волна такой дрожи, что я была уверена: он чувствует ее под пальцами.

— Это неправильно, — прошептала я. И не отстранилась.

— Знаю.

— Максим...

— Я знаю.

Но он не убрал руку. А я не отступила. Мы стояли так — замерев, глядя друг на друга — и время остановилось. Или растянулось. Или перестало существовать — я не была уверена ни в чем, кроме тепла его ладони на моей щеке.

— Скажите мне уйти, — попросил он, и его голос был хриплым, севшим. — Скажите — и я уйду. И больше никогда не перейду эту границу. Обещаю.

Я должна была сказать. Должна была отступить, произнести правильные слова, спасти нас обоих от того, что не имело будущего. Каждый рациональный аргумент — возраст, Максим, работа, репутация — кричал «отойди». И если бы я послушалась, моя жизнь пошла бы по другому пути. Может быть, более простому. Может быть, более правильному.

Вместо этого я накрыла его руку своей. Прижала его ладонь к своей щеке. И сказала:

— Не уходите.

Его глаза потемнели — зрачки расширились, съедая серую радужку, и в них вспыхнуло что-то, от чего у меня подкосились колени.

— Ева...

— Я знаю, что это безумие, — перебила я, и слова полились сами, потому что я больше не могла их сдерживать. — Знаю, что это неправильно. Знаю про Максима, про работу, про все. Но я тоже не сплю. Тоже ищу вас глазами. Тоже перечитываю ваши пометки на моих отчетах, пытаясь понять, что вы думаете. И я устала притворяться, что это ничего не значит.

Я не успела закончить. Потому что он поцеловал меня.

Не нежно. Не осторожно. Не так, как целуют в первый раз — робко, пробуя, проверяя границы. Это был поцелуй человека, который слишком долго себя сдерживал и наконец сорвался — требовательный, жадный, голодный.

Его руки — в моих волосах, на моей талии, на пояснице, притягивая ближе, еще ближе, будто между нами не должно остаться ни миллиметра пустоты. Мои руки — на его плечах, на его шее, пальцы в коротких волосах на затылке.

Он целовал так, будто от этого зависела его жизнь. И я отвечала так же — потому что в этот момент от этого зависела моя.

Стол уперся мне в бедра. Он приподнял меня — легко, одним движением, будто я ничего не весила — и посадил на край. Шагнул между моих колен, не разрывая поцелуя. Его тело — твердое, горячее — прижималось к моему, и я чувствовала его дыхание, его сердцебиение, его желание.

— Подожди, — выдохнула я, отстраняясь.

Он замер. Мгновенно, как по команде — и это говорило о нем больше, чем любые слова. Его дыхание было тяжелым, сбитым. Губы — припухшие от поцелуя. В глазах — такой жар, что хотелось сгореть.

— Что? — голос хриплый, севший.

— Не здесь. Не так. Не на рабочем столе в пустом офисе, где утром придут люди.

Он закрыл глаза. Сделал глубокий вдох. Выдохнул — медленно, контролируя каждое движение.

— Ты права, — сказал он. И то, что он перешел на «ты», не укрылось от нас обоих.

Он отступил на шаг. Потом на другой. Я осталась сидеть на столе, пытаясь собрать мысли воедино.

— Это... — он провел рукой по лицу, будто пытаясь стереть последние пять минут, — не должно было случиться.

— Но случилось.

— Да.

Молчание. Тяжелое, как все, что между нами.

— Что теперь? — спросила я.

— Не знаю, — ответил он. И эта честность — от человека, который привык знать ответы на все — стоила больше любых обещаний.

— Я не могу делать вид, что этого не было, — сказал он. — Но и продолжать... здесь, в офисе, тайком...

— Тоже не можем, — закончила я. — Я не хочу быть твоим грязным секретом. И ты не заслуживаешь того, чтобы прятаться.

Он посмотрел на меня — внимательно, изучающе, будто увидел что-то новое.

— Нет, — согласился он тихо. — Не заслуживаю.

Я спрыгнула со стола. Поправила блузку. Пригладила волосы. Попыталась выглядеть человеком, которого не только что целовали так, что из головы вышибло все мысли.

— Тогда что? — спросила я. — Притворяемся, что ничего не случилось? Возвращаемся к правилам?

Он покачал головой.

— Не смогу. Не после этого.

— Тогда нам нужно время. — я набрала воздуха, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Оба должны подумать. Что мы чувствуем. Чего хотим. Можем ли вообще позволить себе это — с учетом Максима, работы, всего остального.

— Время, — повторил он, будто пробуя слово.

— Да. Не бесконечное. Но достаточное, чтобы понять — это настоящее или просто... напряжение, которое разрядится и исчезнет.

— И никаких поцелуев в офисе, — добавила я, стараясь звучать твердо.

Он усмехнулся — но в этот раз усмешка была другой. Теплой. Почти человеческой.

— Никаких поцелуев в офисе.

— И никаких взглядов.

— Этого я не обещаю.

— Александр...

— Саша, — перебил он. — Меня зовут Саша. И после того, что только что произошло, ты точно не будешь называть меня Александром.

Саша. Имя прозвучало иначе, чем «Александр Захаров» из статей и совещаний. Ближе. Проще. Опаснее.

— Саша, — повторила я.

Что-то изменилось в его лице. Потеплело. Стало моложе.

— Иди домой, — сказал он тихо. — Уже поздно. Презентация завтра — тебе нужно выспаться.

— А ты?

— Я задержусь. Нужно подумать.

Я кивнула, собрала вещи, выключила компьютер. У выхода из кабинета обернулась.

Он стоял у окна — снова силуэт на фоне ночного города. Но другой. Не тот каменный, недоступный Александр Захаров, которого я увидела месяц назад в его гостиной. Человек, который только что позволил себе быть уязвимым — и не знал, что с этим делать.

— Саш?

Он поднял голову.

— Да?

— Спокойной ночи.

Долгая пауза. Потом — тихо, почти неслышно:

— Спокойной ночи, Ева.

Я вышла. И только в лифте позволила себе улыбнуться — широко, глупо, совершенно по-идиотски, прижав ладони к горящим щекам.

Он поцеловал меня. Саша Захаров поцеловал меня в пустом офисе на сорок втором этаже, и мир не рухнул, и небо не упало на землю, и ничего непоправимого не произошло.

Пока не произошло.

Но я думала об этом потом. Завтра. Когда-нибудь. Не сейчас.

Сейчас я просто улыбалась.