4–5 января 997 г. от ВР.

…Крайне неприятное послевкусие, оставшееся от беседы с матушкой, не отпустило меня даже после расслабляющего массажа Ани — да, в какой-то момент я перестал соображать и отключился, но в одном из снов набил морду Евгению Львовичу, а во втором все никак не мог доказать толпе домочадцев, что не собираюсь бросать их на произвол судьбы из-за влюбленности… в двух жен и аж четырех вековуш. Поэтому вернулся в сознание, пребывая, мягко выражаясь, не в духе. И обнаружил, что обнимаю Наташу, которая, по логике, должна была находиться в своей спальне. А напарница, как-то почувствовав, что я не только продрал глаза, но и выпал в осадок, виновато вздохнула:

— Мне приснилось, что ты выгнал меня из рода. Кошмар был настолько реальным, что я до сих пор слышу утверждение «А я тебя предупреждал…», хруст снега под ботинками и лязг, с которым за спиной закрылись ворота КПП. Кстати, в момент пробуждения я брела к опушке, собираясь зайти поглубже в лес, упасть в какой-нибудь сугроб и замерзнуть.

Поэтому не сразу сообразила, что проснулась. А когда поняла, что тут, в реальности, тебя не разочаровывала, настолько обрадовалась, что открыла портал, перебралась в твою спальню, залезла под одеяло и уже порядка четверти часа… надеюсь, что ты простишь мне это прегрешение.

Я ласково поцеловал ее в висок, прижал к себе и постарался отвлечь от неприятных воспоминаний:

— Разве это прегрешение? Ты — моя женщина. Значит, обязана приходить в себя в моих объятиях. Впрочем, по попе все равно получишь. Как за то, что не разбудила, так и за то, что страдала в гордом одиночестве.

— Я не страдала… — чуть-чуть повеселев, призналась она. — Ты сгреб меня в объятия еще до того, как я накрылась одеялом, подложил руку под грудь и зафиксировал коленом левое бедро. Вот мне и захорошело. Впрочем, попу подставлю по первому требованию. Только трусики с нее снимешь сам…

Снял. И… хм… наказал. В альтернативном варианте. Вернее, наказывал. Почти всю ночь. А после того, как утолил одно желание на двоих, рухнул на влажную простыню, притянул к себе Наташу, продолжавшую млеть от остаточных волн удовольствия, и расслабился, внезапно увидел ситуацию со своим долгом роду со стороны. Мало того, как-то уж очень легко поставил себя на место матушки, понял и принял логику всех ее рекомендаций, увидел свет в конце тоннеля своих сомнений и даже придумал пару-тройку достойных способов удержать комфортную дистанцию с Аней. Вот меня и отпустило. Так что сообщение Левы Комлева, упавшее в личный канал в девять пятнадцать утра, не напрягло, а рассмешило:

«Прошу прощения за то, что разбудил, но Анастасия Юрьевна только что прибила личного посланника Папы Римского и переключилась на свиту. Да, к веселью подключились и Анна Георгиевна с личным составом тревожной группы, так что… бой уже закончился. Но гибель столь высокопоставленной персоны и толпы иностранцев, как мне кажется, надо будет правильно объяснить…»

Я поблагодарил парня за информацию, подключился к личному каналу родительницы и «злобно» поинтересовался, почему она развлекается без нас.

— Не «развлекаюсь», а злобствую… — сварливо уточнила она и объяснила, почему: — Тебе попытались навязать в ученики лучшую боевую группу Святой Инквизиции. И сходу дали понять, что в случае отказа предадут анафеме весь наш род, а на Белоярский край наложат интердикт!

— Это меняет дело… — по инерции пробормотал я, допер до самой главной странности прозвучавшей угрозы и нахмурился: — Так, стоп: какой, к этой самой матери, интердикт могут наложить на Белоярский край, если это — каноническая территория Русской Православной Церкви, а значит, находится вне католической юрисдикции?

— Теоретически — никакой… — недобро усмехнулась она. — Так что это утверждение, вероятнее всего, было блефом. А вот предание анафеме вполне реально: да, с момента Великого Раскола православные и католики находятся в состоянии разделения, из-за чего Папы Римские могут отлучать от церкви только тех, кто находится в их юрисдикции, но это не помешало Папе Льву IX и патриарху Михаилу Керуларию обменяться проклятиями во время Великого Раскола. Да и следующие Папы частенько забывали о неписанном правиле не лезть на чужую делянку.

«Кажется, Франциск IV тоже зажился на этом свете…» — мрачно подумал я, но делиться этим мнением с матушкой не стал. Из-за того, что поймал за хвост более важную мысль:

— Что ж, значит, запись вашей «беседы» с посланником Папы Римского надо будет отправить не только Виктору Константиновичу, но и патриарху Симеону. Кстати, как я понимаю, вы завалили не только самого посланника, но и лучшую боевую группу Святой Инквизиции?

Ответ подтвердил мои догадки:

— Ну да: здоровячкам в рясах почему-то не понравилась моя реакция на хамский ультиматум…

— И… сколько гостей из знойной Италии вы в итоге положили?

— Двадцать пять: особо говорливое тело, дюжину его телохранителей и столько же «самых-самых».

Я потер переносицу, додумался до забавной идейки и задал еще один уточняющий вопрос:

— А на каких машинках приехали эти уроды, на арендных, или…?

— Не-не-не: на шедеврах итальянской автомобильной промышленности! — мурлыкнула родительница, вне всякого сомнения, севшая на мою волну. И, тем самым, добавила толику уверенности в правильности принятого решения:

— Отлично. Значит, сдадим Анциферову только трупы. А все остальное экспроприируем. Ибо «Что с бою взято, то свято…»

— Ты, главное, не забудь натравить на честно затрофеенные автомобили спецов Григория Денисовича… — посерьезнев, посоветовала матушка. — Пусть поищут маячки, системы самоуничтожения и тому подобную дребедень…

…Трофеи действительно оказались заряженными. Причем по полной программе. Но я узнал об этом только после долгого разговора с государем, одной встречи и нескольких созвонов с Анциферовым, двух «консультаций» с митрополитом Симеоном и «беседы» с чрезвычайно предупредительным, благожелательным и корректным следователем по особо важным делам ИСБ. Удивляться, естественно, и не подумал — поблагодарил первого заместителя Григория Денисовича за информацию, убедил принять и распределить между взрывотехниками «малую денежку», состыковал этого «Ведуна» с Прохором Осоргиным и поручил последнему встретить, принять и загнать «шедевры» в подземный гараж усадьбы. А потом со спокойным сердцем выбросил мелкую проблему из головы, вызвал весь свой ближний круг в большую гостиную и, наконец, утолил разбушевавшийся голод.

Само собой, не забыл и про «боевые». Поэтому после трапезы позволил себе полчасика полениться. Пока расслаблялся в гостиной матушки, поболтал с Дашей, решившей сообщить нам о том, что их «только что» довезли до Владимирского поместья Державиных и высадили не перед его воротами, а перед крыльцом особняка.

Описания реакций невольных зрителей прибытия этой троицы домой не только развеселили, но и настроили на оптимистичный лад. Увы, от силы через минуту после отключения сестренки ожил телефон матушки. И она, приняв чей-то вызов, сначала уважительно поздоровалась, а после того, как вдумалась в монолог собеседника, потемнела взглядом, поиграла желваками и озвучила утверждение, заставившее подобраться:

— Опишу вашу проблему главе рода прямо сейчас, выслушаю решение и перезвоню…

Описывать проблему начала после того, как сбросила вызов и собралась с мыслями. Поэтому выдала лаконичный и структурированный доклад:

— В восемнадцать ноль-ноль в родовое поместье Соловьевых прибудет некий переговорщик Вагановых. Требовать переуступки права собственности на две трети земель под Белоярском. Де-юре — из-за неких «старых долгов». Де-факто — по Праву Сильного. Владислав Александрович уверен, что не потянет против мощи рода, входящего в двадцатку влиятельнейших, поэтому просит разрешения завуалированно намекнуть переговорщику на дружеские отношения с нами. И еще: по уверениям начальника разведки Соловьевых, только за декабрь Вагановы отжали три очень крупных участка земли в нашем крае, вкладывают серьезнейшие средства в усиление личного состава родовой дружины и… уже выплатили Белосельским два безумных штрафа за попытки подкупа дежурных операторов краевой СОПП.

— Владислав Александрович не побоялся влезть в наш конфликт с ИСБ… — сказал я, как только она замолчала. — Так что мы перед ним в долгу…

— Владислав Александрович поддерживал и твоего деда. Причем во всех его начинаниях и конфликтах… — добавила она и снова превратилась в слух.

— Ты говорила. В день нашего отъезда из Енисейска… — хмуро буркнул я, задвинул куда подальше горькие воспоминания и определился с решением:

— Завуалированный намек может быть проигнорирован. А наше присутствие на переговорах — вряд ли. Так что вылетаем в гости… через пятнадцать минут. Вчетвером плюс тревожная группа. Форма одежды — парадно-выходная…

Пока переодевался, озадачил Антипа Назаровича, которого оставлял за старшего, подобрал дам в общем коридоре и ломанулся к ангару с «Икаром». А после того, как поднял конвертоплан в воздух, собрал в отдельный канал народ, летевший на «Исети», тезисно описал создавшуюся ситуацию, поставил общую боевую задачу и растолковал несколько вариантов желательных реакций на возможные телодвижения Вагановых.

Оба сообщения СОПП об открывшихся порталах проигнорировал. Хотя второй появился достаточно близко от небольшого поселка и, теоретически, мог усложнить жизнь его защитникам. Поэтому границу владений Владислава Александровича пересекли в половине шестого, приземлились на площадку для игры в городки, расположенную за особняком, и выбрались из машин.

Личный состав тревожной группы сходу подошел к «опознавшемуся» начальнику СБ поместья, обменялся с ним приветствиями и умотал слоняться возле парадной лестницы, а я поздоровался с Владиславом Александровичем, прервал извинения и дал понять, что считаю его союзником, соответственно, делаю то, что должно. Да, потом пришлось выслушивать слова благодарности, но перебивать союзника по второму разу было бы некрасиво, поэтому я просто немного потерпел. Зато после этого «лирического отступления» глава рода Соловьевых пригласил нас в дом, завел в здоровенный особняк через заднюю дверь и поднял в свой кабинет.

Кабинет тоже оказался о-го-го — только за стол для совещаний можно было посадить восемнадцать человек, а мягкий уголок был рассчитан еще на десять-двенадцать. Впрочем, тот, кто оформлял это помещение, ел свой хлеб не зря, так что оно показалось мне не только строгим, но и, в какой-то степени, уютным. Поэтому я как-то уж очень легко переключился в рабочий режим, оценил «местность» через призму удобства ведения боевых действий, отвел своих дам в мягкий уголок, деловито расставил четыре кресла полукругом и изобразил галантного кавалера.

Владислав Александрович «включился» сразу после того, как мы сели и расслабились — выяснил, что мы будем есть и пить, активировал рабочий терминал, передал некой Ниночке чуть увеличенный заказ, сел напротив меня и криво усмехнулся:

— Олег Леонидович, долгов у нас нет. Ни перед Вагановыми, ни перед другими родами, ни перед банками, ни перед деловыми партнерами. Поэтому, в теории, у меня могут потребовать очень и очень немногое…

Это самое «немногое» перечислял минут пять-семь и, откровенно говоря, сильно удивил «чистотой» взаимоотношений четырех поколений глав его рода с врагами, союзниками и деловыми партнерами Соловьевых. Да, я допускал, что в нарисованной картине не хватает множества фрагментов, но, в то же самое время, прекрасно понимал, что умалчивать о самых важных Владиславу Александровичу крайне невыгодно. Вот и отпустил ненужные сомнения.

После прихода «Ниночки» и двух премиленьких горничных, в мгновение ока накрывших на стол, поухаживал за своими дамами. А в восемнадцать ноль-ноль поймал взгляд хозяина кабинета, то и дело поглядывавшего на рабочий терминал, и вопросительно выгнул бровь.

Мужчина мрачно усмехнулся:

— Их кортеж только-только выехал из Белоярска… на скорости порядка шестидесяти пяти километров в час. А значит, подъедет к особняку не раньше, чем через двадцать пять-тридцать минут…

— Наглеют, однако… — процедила матушка и объяснила это утверждение недавним мещанкам: — Намеренное опоздание на любые переговоры считается демонстрацией неуважения. А получасовое — фактически плевком в лицо. Да, в жизни случается всякое. Но о ЧП положено сообщать. И извиняться. В случаях, подобных сегодняшнему, то есть, при опоздании на переговоры с главой дворянского рода — серьезными вирами. Ибо ему положено встречать таких «гостей» на верхней площадке парадной лестницы…

Наташа благодарно кивнула и «навелась» на Соловьева:

— Я надеюсь, что за вами не заржавеет?

Он потемнел взглядом и криво усмехнулся:

— Как ни обидно это признавать, но поведение Вагановых — всего-навсего намек на более чем реальную разницу в силе и влиятельности наших родов. Поэтому без вашей поддержки я был бы вынужден утереться. А с нею буду играть вторым номером…

Игнорировать это утверждение было нельзя. Вот я молчание и прервал:

— Что ж, тогда Вагановых встретит кто-нибудь из моих парней, сообщит, что у вас деловая встреча, поднимет в приемную и предложит подождать. А мы продолжим пить чай. И, тем самым, уродца поставим на ваше место…

…Не знаю, как на «демонстрацию разницы в силе и влиятельности» отреагировал бы юрист Вагановых, но наследник главы рода, прибывший на переговоры в качестве Жуткой Страшилки, оскорбился еще в тот момент, когда выбрался из лимузина и обнаружил, что на верхней площадке парадной лестницы стоит не Владислав Александрович, а «непонятный мужичок» в деловом костюме. Нет, взрываться сразу гость не решился. Так как оценил плотность покрова этого самого «мужичка», неприятно удивился и решил пока не обострять. Поэтому поднялся по ступенькам, представился, достаточно вежливо поинтересовался, почему его-любимого встречает не первое лицо, и выпал в осадок, услышав убийственный ответ:

— Тридцатиминутное «окно» в расписании Владислава Александровича, зарезервированное для вас, уже закрылось, соответственно, в данный момент он находится на следующей деловой встрече. А мне поручено поднять вас в приемную. Следуйте за мной…

Ваганов, не привыкший кого-нибудь ждать, пошел красными пятнами, но утерся. Так как понимал, что опоздал, а значит, не имеет морального права предъявлять Соловьеву какие-либо претензии.

Неплохо держался и первые минут двенадцать-пятнадцать пребывания в шкуре просителя — сделал «заказ» подоспевшей горничной, дождался бокала коньяка, не смог придраться к его качеству и выпил грамм восемьдесят из ста.

Да, злился. И не стеснялся это показывать, благо, Семен Глотов, изобразивший доверенное лицо Владислава Александровича, успел «куда-то уйти», а покров девушки, приставленной к этой паре гостей, уважения не внушал. Так что то сжимал, то разжимал правый кулак, сверлил ненавидящим взглядом стену кабинета и каждые секунд десять смотрел на часы. А еще вслушивался в наши голоса. Каждый раз, как «Ниночка», безостановочно мотавшаяся между нами и кухней, открывала дверь. Вот я этим «любопытством» и воспользовался — рассказал Соловьеву-старшему один из самых любимых анекдотов батюшки за считанные мгновения до того, как личная помощница хозяина поместья в очередной раз покинула помещение.

Анекдот заставил улыбнуться даже матушку, слышавшую его не одну сотню раз. А Владислав Александрович, Наташа и Аня расхохотались. Вот Игнат Борисович Ваганов, рассчитывавший ПУГАТЬ, и психанул — вскочил с кресла, рывком переместился к открывшейся двери, сбил с ног помощницу хозяина поместья, оказавшуюся на пути, ворвался в кабинет и… хм… выразил свое недовольство с помощью обсценной лексики.

При этом давил взглядом главу рода Соловьевых, сидевшего за столом, а нас то ли не заметил, то ли проигнорировал. А еще опустил имя-отчество. За ненадобностью. Так что местоимение «вы», прозвучавшее в начале монолога, развязало мне руки. И я ударил. Сначала пятнышком, сдувшим к этой самой матери покров семьдесят третьего уровня, а затем и воздушным кулаком, впечатавшим обнаглевшего «гостя» в стену и отправившим в беспамятство.

Досталось и юристу, вбежавшему в помещение следом за господином — этот «атакующий» влип в кокон Наташи, местами поломался, рухнул на пол и заблажил. В смысле, протараторил в оперативный канал, что они атакованы, и злобно уставился на меня. Но я не испугался — поднялся с кресла, выслушал лаконичный доклад командира тревожной группы, за считанные мгновения положившей перевозбудившихся телохранителей горе-наследничка, подошел к его тушке и всадил в нее предельно ослабленный разряд. А после того, как Ваганов пришел в сознание и на одних рефлексах сформировал покров, заключил урода в «слоеный» кокон, продавил защиту, поднял в вертикальное положение, развернул лицом к себе и «не узнал». Поэтому хмуро уставился на хозяина кабинета:

— Владислав Александрович, вы не подскажете, что это за хамло, и с чего это вдруг оно решило, что имеет право безнаказанно врываться в ваш кабинет и оскорблять потомственных аристократов?