Леву повело. Он выронил стакан, пошатнулся и буквально упал на руки Капусте. Мы с Вацеком уложили его на кровать.

— Зина! Соду, быстро. И теплая вода нужна. Промывание желудка надо сделать, — крикнул я, нащупывая пульс.

Пульс был бешеным, Левино сердце колотилось с ненормальной скоростью. К счастью, удалось промыть ему желудок. Сунули ему под язык таблетку. Состояние нормализовалось, но в сознание он так и не пришел. Зинаида Ованесовна поставила ему под мышку градусник. Температура, к счастью, была нормальной — почти, тридцать семь и две.

— Ой-вэй, благие намерения таки всегда ведут к большим неприятностям, — сокрушался Иосиф Самуилович. — Давайте в Андреаполь, быстро! Там аэродром, санитарную авиацию из Калинина перебросили. Если без остановок, доедем махом.

Михалыч мчал так быстро, насколько это было возможно по разбитой дороге. Лева так и не пришел в сознание. Мы меняли компрессы, проверяли пульс, но реально помочь ему ничем не могли.

В Андреаполь приехали к вечеру, и Михалыч сразу взял направление на аэродром. Самолет санитарной авиации, к нашему счастью, еще только готовился к взлету.

Вывозили тяжелых раненых, но нам повезло: увидев нас, летчик воскликнул:

— О, и вы здесь? А мы ваш концерт в Калинине перед новым годом долго вспоминать будем! Что у вас случилось?

— Наш артист отравился, — ответил я. — Сердечник, в сознание не приходит.

— Давайте быстро грузите, — распорядился летчик. — Мест нет, но потеснимся немного. Перегруз, конечно, но небольшой. Долетим как-нибудь. Сопровождающий будет?

— Да, — ответил ему и крикнул — Зинаида Ованесовна, вы летите с Левой. Певица открыла рот и что-то прошептала, но не было ни времени, ни желания разбираться.

— Все, летите, это приказ, — сказал я. — Зиночка, вот тебе записочка, — к певице подбежал дядя Ёся. — Тут все — куда позвонить, к кому подойти и что сказать. Только строго по моей инструкции и чтобы ни какой самодеятельности. Леву определят туда, где его сердце будет в порядке, — и он сунул Зинаиде лист бумаги.

Взяли у санитаров носилки, Вова с Михалычем вынесли Зайцева из автобуса. Мы стояли у взлетной полосы, провожая взглядом взлетевший самолет. Он пошел очень низко над лесом и скрылся в сером морозном тумане. — Ну что, поехали? — сказал, наконец, Михалыч.

— Я с вами до Калинина, — сообщил Бабушкин. — Надо же, как неудачно все получилось.

— Ничего, перемелется — мука будет, — Михалыч хлопнул его по плечу и пошел к автобусу.

Назад ехали совсем в другом настроении. Капуста был мрачен, переживал за друга. Вова расположился у себя, на верхнем спальном месте и о чем-то увлеченно беседовал с кошкой. Вова называл кошку по-прежнему Пушком, кошка иногда мяукала, будто отвечая нашему великовозрастному ребенку. Назад ехали быстрее, все-таки по знакомой дороге.

В Калинине простились с Бабушкиным.

Капуста всю дорогу не находил себе места.

— Вацлав, ты хоть поешь, — я принес ему кружку чая, сухари, но он отрицательно мотнул головой.

— Кусок в горло не лезет, — тяжело вздохнул. — Как я буду Левиной маме в глаза смотреть? А бабушке? Бабушка у него старенькая совсем. Не переживет, если еще и внука хоронить придется.

— Зачем сразу о плохом? Лева уже в Москве, Иосиф Самуилович дал Зинаиде четкие указания, звонить, с кем говорить, к кому обратиться, — постарался утешить его.

— И как на будет говорить? У неё же голос пропал, — тут же возразил Капуста.

— Ой-вэй, буквы-то она из-за этого не забыла? Напишет, даст прочесть кому-нибудь, за неё позвонят и поговорят. Бурденко — это светило! Знаменитый кардиохирург. Мы как в Москве будем, так сразу к Николаю Ниловичу. Он главный хирург Красной Армии, в главном военном госпитале. Я еще на его свадьбе «Семь сорок» спою

До свадьбы дожить надо, — уныло заметил Вацлав Капуста.

— Вацек, а ты почему не женат? Годов уж много, а ты все холостой, чтобы девушкам все слезы по тебе выплакать? — «тактичный» Иосиф Самуилович даже не подумал, что лезет человеку в душу.

Но Вацлав ответил:

— Не встретил еще такую, какой моя мать была. У них с отцом как было? Увидел — и на всю жизнь. Я как такую вижу — сразу женюсь.

И он тихо запел, я даже не сразу понял — на белорусском или на польском? Все-таки на белорусском:

— Чаму ж ты, мой Божа, так свет падзяліўНяроўна?

Няма ў ім спакою. Багатаму зранку калышаш дзяцей,

Да беднага — ані нагою.

Куды нам падзецца, дзе ўцехі шукаць?

Наўкола ні друга, ні брата.

Ды знаюць у вёсцы і пан, і мужык:

Яна — праваслаўная, я — каталік.

Ды скажуць у вёсцы і пан, і мужык:

Яна — праваслаўная, я — каталік.

— У моих батьков так было. Он даже в её сторону смотреть не должен был, а вот, полюбил. А мать на все запреты плюнула, да убегом с ним ушла, — поведал Вацек, прежде чем начать следующий куплет:

— Нібыта спачыў старажытны праклён

На вузкіх бацькоўскіх палосках.

Глянь — цягнуцца бедныя нашы шнуры

Ад лесу да самае вёскі.

I доля адна і нядоля адна

Ўва ўсіх — не мінае нікога.

Ды знаюць у вёсцы і пан, і мужык:

Яна — праваслаўная, я — каталік…

— Сейчас проще. Пошел в ЗАГС, расписался, — заметил дядя Ёся. — Не делят людей по вере, чинам, статусам.

И, будто в ответ на слова старого настройщика, Капуста спел:

— Навошта ты бедны народ падзяліў

На рускіх і польскіх, мой Божа?

Учыні якісь цуд, бо на гэтай зямлі

Нішто нам з ёй не дапаможа.

Яна без мяне, а ні я без яе

Гадзіны пражыць не зможам…

Все-таки Вацлаву грустные песни удаются лучше, чем веселые куплеты, так думал, слушая его. — Хорошая песня, — тихо сказал я, когда он закончил петь.

— А годзина — это год?

— Годзина — это час, — грустно ответил мне Вацлав. — По-белорусски.

— Да уж, сейчас год как час пролетает, — Михалыч давно остановил автобус, вышел из кабины в салон, и они с дядей Ёсей сейчас готовили на печурке нехитрую еду. — А ты, Коля, спел бы что-нибудь такое, вот чтобы не для зала — для души? — попросил меня шофер.

Не стал отказывать, взял гитару, легко перебрал струны.

— Мне вчера приснилось, что в палате, с полночи до самого утра, стоя на коленях, у кровати, о бойце молилась медсестра. О чужом молилась, как о брате, как за сына молится отец, женщина молилась о солдате, а врачи шептались, не жилец, — пел я.

Михалыч позабыл о еде, сел на соседнее сиденье, уперся рукой в спинку и положил голову на руку. Смотрел вроде бы на меня и, в то же время, куда-то сквозь.

— В том бою он яростно сражался, прикрывая взвод своим огнем, до конца на рубеже держался, но поймал осколок мрачным днем, — пел я песню, которая будет написана совсем для другой войны, и очень не скоро — в две тысячи двадцать третьем году. — И не сразу вытащить сумели, много крови потерял солдат. Пять часов врачи над ним корпели, но прогноза — на двое расклад.

Иосиф Самуилович всхлипнул, хотел что-то сказать, но у него из горла вырвался только тихий хрип.

— А она в нем что-то разглядела, словно ангел ей не дал уйти, и молитва к Богу полетела: «Господи, сумей его спасти», — я пел и думал, что сейчас адресую эту песню не только Зайцеву, за которого тоже впору молиться, но и всем бойцам, даже больше — всем советским людям и самому Советскому Союзу: «Господи, сумей его спасти»…

У меня перехватило горло, я замолчал. Слова, такие правильные — только слова. Или не только слова? Если они идут от сердца, как молитва?..

— Дальше что? Помог Бог? — тихо спросил Вацек. Я кивнул и продолжил:

— Веря в чудо, так, как верят дети, ночь она молила небеса, а под утро, прямо на рассвете, он очнулся и открыл глаза. Белый, белый после операции, он дышал, хоть и не знал того, что тогда из всех реанимаций, Бог узрел его лишь одного.

— Даже к Богу без связей никак, — тихо проворчал дядя Ёся. Михалыч сердито зыркнул на него и попросил:

— Продолжай…

— Рассмотрел не то, как шел он в битву, и не то, как бился до конца, Бог услышал женскую молитву, за совсем чужого ей бойца. Есть у слов простых большая сила, что звучат судьбе наперекор: «Боже, сохрани, спаси, помилуй воинов, врачей и медсестер»…

Когда там, в своей прошлой жизни, я услышал эту песню первый раз, тогда я подумал: за кого молилась автор этих строк — Ольга Гражданцева? И что пережил Владимир Мирза, в чьем исполнении эта песня буквально порвала мою душу?

— Господи, не дай нам усомниться, многое поставлено на кон, в небо «Отче наш» летит синицей, и мерцают свечи у икон…

Может, и вправду, чем проще слова, тем быстрее они долетают до Бога? И именно в этой простоте сила военных песен? Наверное, так…

— Больше не пой эту песню, — посоветовал мне Вацек. — Донесут, а там очень долго придется оправдываться. И не факт, что ты докажешь, что имел ввиду в этой песне. Стоит только кому написать донос — и ты уже вызван на ковер

.— Не вызван, а скорее, доставлен под конвоем, — добавил Михалыч.

Они как накаркали. По прибытии в Москву, меня и Вову высадили у общежития — Михалыч повез Вацека в Главный военный госпиталь. Иосиф Самуиловчи поехал с ним. А мы, только вошли в фойе, как стразу столкнулись с комендантом.

— О, прибыли? А вас тут уже ожидают, — и он показал рукой на свой кабинет. — Вова, отнеси все в комнату, хорошо? — попросил я.

Вова кивнул, сгреб в охапку наши пожитки и затопал к лестнице.

— Василий Егороович, кто меня ждет? — спросил я.

— Не знаю, что у вас случилось, но сейчас за словами очень следи, — почти шепотом предупредил он. — Я знаю этих, они у Абакумова служа. Чтобы они прибыли, должно случиться что-то очень серьезное. Либо кто-то очень хочет сжить тебя со света.

Я пожал плечами.

— Даже малейшего представления не имею, что могло произойти, — так же тихо ответил ему и толкнул дверь в кабинет.

За столом сидели двое в форме без знаков различия.

— Николай Шестаков? — увидев меня, тот, что постарше встал, подошел вплотную.

Второй, будто спохватившись, тоже вскочил на ноги, опрокинув при этом стул. Первый посмотрел на него так, будто прямо сейчас был готов влепить ему выговор.

— Пройдемте, — он направился к двери, не сомневаясь, что я беспрекословно последую за ним.

— А в чем дело? — я не двинулся с места. — Я должен доложить своему руководству. Товарищ Корзунов знает о вашем визите?

Тот, что помоложе, резкий и хамоватый, осклабился:

— А вы сейчас с нами пройдете, а там, глядишь, и вашего Корзунова подвезут.

— Много на себя берешь, — одернул младшего старший. — Приказано сопроводить вас в Четвертый отдел НКВД.

И он толкнул дверь. Я заметил, что комендант едва успел отскочить. Подслушивал? Если да, то Иосиф Самуилович будет информирован тут же, по прибытии.