Но на Лубянку, как я ожидал, меня не повезли. Машина НКВДшников становилась у самого обычного, четырехэтажного дома на Садово-Кудринской улице.

Мы поднялись на третий этаж. Квартира самая обычная, обстановка самая простая — диван, два кресла, журнальный столик, сервант, шифоньер. Один из сопровождающих сразу прошел на кухню, со словами:

— Ну что, чайку поставим, вы там располагайтесь.

Ну я и «расположился» — плюхнулся в кресло, не дожидаясь приглашения.

— А ты нагловат, как я посмотрю, — прокомментировал старший НКВДшник, устраиваясь в кресле напротив. — Не боишься?

— А чего бояться? Все люди — браться, — ответил я.

Он рассмеялся и, резко оборвав смех, посмотрел на меня таким взглядом, что будь я действительно восемнадцатилетним парнем, то почувствовал бы себя сейчас микробом под микроскопом. Не, так-то я его понимаю, сидит рядом зеленый парнишка, внешность — лошок-лошком, с таким и разговор-то нормально не построишь. Все равно что с нашим Вовой серьезные темы обсуждать.

— И? — помог ему начать разговор.

— Ладно, сразу к делу, — он закинул ногу на ногу, достал из кармана портсигар, закурил. — Вы, как я понимаю, не курите? Предлагать не надо?

— Правильно понимаете, не курю, — ответил ему. — Но, все-таки, мне бы хотелось знать причину задержания?

— Да какого задержания? — снова рассмеялся НКВДшник. — Просто хотим побеседовать с известным артистом. А вы знаете, я ведь поклонник вашего таланта, — сказал он и я вдруг вспомнил, где я его видел — это он на моих первых выступлениях стоял с блокнотом в «зрительном зале».

— И? — я поднял брови.

— Как у вас все это непринужденно получается, — продолжил он, хотя как я видел, моя реакция его сбивала с толка. — Вы ведь в таких местах побывали, куда, например, та же Русланова или тот же Утесов не поедут.

— Здесь вопросы не ко мне. Куда Родина послала, там и поем, — я усмехнулся. — Вы бы, товарищ, говорили прямо: что вам от меня надо?

— Прямо? Да так-то по большому счету ничего. Работаете себе — и работайте. Просто некоторые вопросы возникают, и надо бы нам их прояснить. Вот, например, перед партизанами вы выступили.

— И? — не дал ему сделать паузу.

— И хорошо выступили! Особенно вот эта песня про партизанскую бороду — вообще отлично! Но вот товарищ Батя… Никифор Коляда… Не могли бы рассказать, о чем вы с ним беседовали? — он буквально впился в меня взглядом, ожидая ответа.

Я прищурился, снял очки, протер их платком, и только потом ответил — правильно:

— О победе над фашизмом беседовали. Он усмехнулся:

— Подкованный? Думаешь, самый хитрый или самый умный?

— Я ничего не думаю. Просто потому, что не знаю, что думать. Но если вы предприняли какие-то движения для моего задержания… — начал я, но он снова перебил:

— Да какое задержание? Что вы, молодой человек? Просто беседа.

Вошел второй, с чайником и чашками. Поставил их на журнальный столик и сообщил важно:

— Я за сахаром!

Я вздохнул — после поездки хотелось в душ, и растянуться на кровати, а не это вот все.

— Ладно, вопрос один, — он затушил сигарету в пепельнице, буквально раздавив окурок. — Почему ваш артист был доставлен в Москву самолетом санитарной авиации?

— Потому что он заболел. У Льва Зайцева серьезные проблемы с сердцем, — ответил ему.

— И с алкоголем, так понимаю? — попытался подловить меня второй, он вернулся в комнату с сахарницей в руках.

Я вздохнул и просто рассказал им, что случилось. О том, что Лева себя плохо чувствовал, насморк, температура, и что он схватил со стола стакан, в котором была налита самогонка для компресса, который собрались сделать нашей певице. И как потом делали ему промывание желудка. И как он впал в бессознательное состояние.

— И что теперь, из-за этого сажать? — закончил рассказ вопросом.

— Дачто вы, что вы⁈ — взмахнул руками НКВДшник. — Кто же посадит человека, с которым разговаривал сам Иосиф Виссарионович?

— Ребята, — я посмотрел на старшего товарища, потом на младшего, — я устал как собака. У нас была недельная поездка на самую передовую. Мы нарвались на немцев, мы вытаскивали автобус из кювета, мы пели и плясали. А сейчас мне тупо хочется спать — на нормальной кровати, вытянув ноги, а не на автобусном сиденье, согнувшись крендельком. Давайте заканчивайте и отпускайте. Или сажайте — там нары есть, тоже поспать можно.

Старший рассмеялся.

— Конкретный молодой человек! — сказал он, вставая. — Поехали, отвезем вас в общежитие. А про нары — не накаркайте, примета плохая, — и он бросил на меня многозначительный взгляд.

— По поводу пьяного в самолете все-таки надо будет написать объяснительную, — добавил младший. — Но это уже со своим начальством…

— А нам чисто по-человечески будете рассказывать, что видели, что слышали, что поняли, — это сказал старший, вроде мимоходом, вроде ни о чем, вроде по-дружески.

— То есть все-таки вербовка? — уточнил я.

— С вами невозможно говорить, Николай. Кстати, а почему вы с таким характером еще не у нас? — старший встал у входной двери и посмотрел на меня в упор.

— Петь люблю больше, чем стучать, — ответил ему почти грубо.

Он расхохотался — в голос.

— Вот давно не было таких ершистых! Мы с вами точно сработаемся! — он толкнул дверь.

Уже в машине спросил меня:

— И все-таки, как вам показался Коляда? На него очень много жалоб по партийной линии.

— Нормальный мужик, — ответил я. — Воюет, срамных анекдотов про партию не рассказывает.

— Николай, вы невыносимы, — вздохнул старший НКВДшник.

В общежитии я прошел мимо Егорыча, просто кивнув ему — мол, все в порядке. Поднялся на свой этаж, и сразу в душ. Вода была едва теплой, но я с наслаждением стоял под прохладными струями. Потом тер тело мочалкой, будто старался избавиться от липкого разговора с товарищами из НКВД, смыть его с себя.

Вернувшись в комнату, просто рухнул на кровать и вырубился. Проснулся под бормотанье дяди Ёси. Он разговаривал с Зинаидой Ованесовной. Та отвечала жестами, говорить еще не могла. Берегла связки.

— КакЗайцев? — сказал я, громче, чем хотел.

— Ой-вэй! — подпрыгнул от неожиданности Иосиф Самуилович. — Таки у тебя есть шанс сделать старого еврея немного заикой! А Зайцев пришел в себя. У него простуда. Ну и сердце подлечат. Таки на месяц бы по доброму и на курорт. Но обещают через неделю выписать. Так что на курорт поедем вместе.

— Про курорт можно подробнее? — я потянулся, зевнул и, закрыв глаза представил пальмы, белый песочек и теплое солнышко.

— В Крымедем, — как-то буднично, по-бытовому, сообщил дядя Ёся. — С Мехлисом. Помощник Льва Захаровича звонил, пока ты спал. Я уж будить тебя не стал, просто принял к сведению. А с Левой я завтра встречусь, поговорю. Если у него время будет. Лева — он бешеный человек. Так-то не злой, но яростный, и чужое мнение ни в грош не ставит. От этого и все его беды, — Иосиф Самуилович вздохнул.

Мехлису было не до нас. Встретиться с Львом Захаровичем не получилось. Зато почтил своим визитом Корзунов. Виктор Иванович, войдя в комнату, сразу начал чихать.

— Ничегоне понимаю? Кошку завели? — и громко чихнул несколько раз подряд. — Люблю эти морды, но аллергия — не то, что погладить, даже мимо пройти нельзя. Коля, пойдем, выйдем. Поговорить надо.

Мы с ним устроились на кухне, я поставил чайник. Корзунов молча ждал, пока я накрою на стол немудреный перекус — сухари и конфеты «Дунькина радость», которые были в большом количестве, их выдавали по карточкам вместо сахара.

— Дошли до меня сведения, что к тебе приходили люди, — издалека начал Корзунов. — И о том, что за разговоры с тобой вели, я тоже информирован.

— Вербовочные подходы у них довольно грубые, я бы даже сказал, примитивные, — я усмехнулся.

Встал, снял с плиты чайник, залил кипяток в заварник.

— Я никогда в тебе не сомневался, Николай, — Корзунов смотрел на меня, как на равного — в кои-то веки без «взрослой» снисходительности. — Товарищи из четвертого отдела очень хорошо тебя характеризовали. Не знаю, чем ты их так поразил, но ко мне пришли с предложением. Хотят забрать тебя к себе.

Четвертый отдел?

Будущий СМЕРШ?

Вот уж где себя никогда не видел, так это в контрразведке.

— И что вы им ответили? — спросил вроде бы как равнодушно, хотя сердце стучало как после бега.

— Говорят, что вид у тебя располагающий, вроде бы пацан — пацаном, но стержень внутри стальной. Сказали, что если с тобой поработать, как следует, то толк будет, — рассказывал Корзунов, проигнорировав мой вопрос.

— Так что, Виктор Иванович, мне готовиться оставить агитбригаду на произвол судьбы? — спросил в лоб.

— Нузачем так? Не отдал я тебя. Причем даже не стесняюсь, каким способом не отдал, — он усмехнулся, невесело. — Манипуляция чистейшей воды, но я даже не стесняюсь этого.

— Дайте догадаюсь? — я улыбнулся. — Вы сказали, что товарищ Сталин попросит спеть, а петь некому будет?

— Мысли читаешь? — он расхохотался, на этот раз от души, хлопнул по столу, едва не опрокинул чашку с чаем, но во-время подхватил её. — Вот почти теми же словами им сказал. Мол, товарищ Сталин лично отметил песню «Надежда», и спросил, кто из них будет её исполнять перед Иосифом Виссарионовичем? Но ты имей ввиду — предложение остается в силе, и если у тебя будет желание, то перевод оформить — минутное дело.

— Пока такого желания нет, но учту, — ответил Крзунову. — Агитбригада «Огонек» слишком уязвима. Уйду я — и коллектива не будет.

— Почему? — нахмурился Корзунов.

— Растащат по другим агитбригадам. Это в лучшем случае. Да и что говорить, я один здоровый, остальные все имеют со здоровьем сложности. Куда пойдут сердечник Зайцев или безногий Капуста? Молчу уже о пенсионере Кушнере и глухом Вове. А так у нас получился очень крепкий коллектив.

— Да, правы товарищи из НКВД, — Корзунов смотрел на меня оценивающе. — На лицо наивный юноша, а характер у тебя, как у прожившего жизнь человека. Ладно, посмотрим, как в Крым съездите, там потом предметно поговорим. И… — он замолчал, на лице читалось сомнение, — хочу предупредить: ни в коем случае не ввязывайся в интригу вокруг партизан. Под Батю копают и копают крепко.

— Понял, — я кивнул. — Система — не человек, колесо. Если зацепилось — переедет. Но в данном случае абсолютно зря. Никифор Захарович Коляда достоин Звезды Героя, а какая-то канцелярская крыса готовит ему нары в местах не столь отдаленных. Мерзко все это.

— Мерзко, Коля, — политрук вздохнул. — Жизнь — она вообще справедливостью не отличается. Меня вот сколько мурыжили? Как не сел — не знаю. Но сняли со всех постов. Политруком оставили — что удивительно. Так-то я готов был рядовым на фронт идти. Хоть в штрафбате, — он нахмурился. — Кстати, после Крыма в штрафных батальонах петь будете. Мурку поди знаешь?

Я рассмеялся:

— Кто ж её не знает, Виктор Иванович? Знаю, в разных вариантах.

— Все-таки повтори на всякий случай. И еще пару-тройку песен выучи, для соответсвующего контингента, — он пожал мне руку, прощаясь, а я напел:

— Ехала девчонка из Кургана, пятерик везла до Магадана…

— Во-во! — Корзунов рассмеялся. — В том же духе еще несколько штук.

Я проводил его, вернулся в комнату. Вот уж не думал, что мои «шабашки» в ресторане в девяностые так пригодятся здесь, причем совершенно неожиданно. В комнате лег в кровать, укрылся с головой одеялом. Представил солнце, море, пляж.

Теплынь…

Вдруг дико захотелось стакан холодной «Колы»…

На самом деле, когда через неделю оказались в Крыму, все было по-другому. Дул норд-ост, было промозгло, сыро. Какие уж тут пальмы и песочек? Начало февраля, а холодина — впору вспомнить крещенские морозы. Керченский пролив местами замерз, что тут говорить? Не полностью, но все же…

Мы переправлялись на сейнере, обычный, рыболовецкий. Поймал себя на том, что напеваю: «…на этих дубовых скорлупках железные люди плывут». Песня называлась «Морской ястреб» и фильм назывался так же, вышел на экраны, если не ошибаюсь, в сорок первом году. Михалыч остался с автобусом, в Тамани. Нам предстояло выступить перед бойцами Крымского фронта.

Фронтом командовал генерал Козлов. Дмитрий Тимофеевич считался одним из самых неудачливых советских военачальников. Он был умен, компетентен, хороший стратег и тактик. Но ему «везло» каждый раз оказываться не в то время и не в том месте. Именно ему приходилось сталкиваться с превосходящими силами противника, и чаще всего ему противостоял один из лучших военачальников Германии — Эрих вон Манштейн.

Керчь — серый город и, несмотря на близость моря, скучный. Таким я его помнил в мирное время. Как-то ехали через Керчь в Крым, в той, другой моей жизни. Сейчас Керчь постоянно бомбили. Мы едва успели причалить, как раздались звуки сирены.

— Быстрее, быстрее в бомбоубежище! — закричал на нас красноармеец. — Нельзя тут стоять!

И побежал первым. Мы за ним.

Я мысленно похвалил себя, что оставил Зайцева и Зинаиду Ованесовну в Москве, хотя оба порывались поехать. Эти концерты будем давать вчетвером, но я не думал, что придется начинать сразу. Вот уж действительно, с корабля на бал! В бомбоубежище народу — яблоку негде упасть. Женщины, дети, старики.

— Музыканты? — как бы между делом поинтересовался старичок лет восьмидесяти. — Спели бы что-нибудь. Глядишь, дети бы плакать перестали. Им по времени-то уже седьмой сон пора видеть, а вот как в войну-то? Вытащили из кроватей, да в бомбоубежище.

Мы с Капустой переглянулись.

— Яхорошую колыбельную знаю, — тихо сказал он.

— Я тоже, — ответил ему.

— Давай ты первый, — и он взял гитару.

— Море шумит грозной волной, чайка летит рядом с кормой. Что ж вы, друзья, приуныли, — запел я, сначала без аккомпанемента, — песни морские забыли? Я вам песню спою, песню старенькую. Нам её пели у колыбели, баюшки-баю.

Детский плач стих. Ребятишки смотрели на нас сонными глазенками, в глазах матерей была благодарность. И страх. Дети на войне — это всегда страх, всегда ужас в сердцах матерей, отцов, бабушек. И потом, долгие годы после войны не пройдет этот страх, не отпустит. — Сней мы росли в доме родном, и унесли в сердце своем, — я пел, а Вацлав тихо перебирал струны.

Обратил внимание, что Вова, до этого клевавший носом, заснул одним из первых — стоя, прислонившись к стене. Он обнял самый большой из своих тамтамов и положил на него голову, прижавшись щекой к крепкой коже инструмента. Улыбнулся, вспомнив с каким трудом уговорили этого большого ребенка не брать в поездку Пушка. Кошка, кстати, на удивление быстро освоилась в общежитии, похорошела, за неделю, что выпала между поездками, даже набрала вес. Подкармливали её все. Так и звали её Пушком, только Василий Егорович называл Пушинкой.

— С нами живет она в море, недругам нашим на горе, и в суровом бою мы за землю свою недругов сходу клали на воду, баюшки-баю, — опять я «обгоняю» время — морская колыбельная будет написана только в сорок третьем году. — Ветер несет вдаль облака, с ними летит песнь моряка, где бы, друзья, мы ни были, песен родных не забыли. И в далеком краю я ту песню спою, к мы сумели, так и пропели: «Баюшки-баю».

На мой взгляд и слова, и песня так себе, средненькая, но на фронте она стала популярной. На фронте любые песни сразу приживались, потому, что другого средства отключиться от войны не было. Разве что письма из дома и «наркомовские» сто граммов?..

— Дяденька, — меня подергал за полу полушубка мальчишка лет семи. — Дяденька, а вы про медвежат песню знаете?

— Знаю, — улыбнулся я.

Раскрыл кофр, достал аккордеон.

Песня про медвежат? Она появится нескоро, но сразу же станет любимой и детьми, и взрослыми. Мне кажется, на постсоветском пространстве нет такого человека, который бы не узнал её с первых звуков.

— Ложкой снег мешая ночь идет большая, — запел я, — что же ты, глупышка, не спишь? Спят твои соседи, белые медведи, спи скорей и ты, малыш. Мы плывем на льдине, как на бригантине, по седым, суровым морям. И всю ночь соседи, звездные медведи, светят дальним кораблям…

Я пел и смотрел на Вову. Он улыбался во сне.

Интересно, что ему снится?

Может быть, звезды?..

Или медведи?