Блиндаж быстро опустел. Мы подхватили инструменты и тоже покинули «концертную площадку». Но было тихо — ни бомбежки, ни звуков боя, ни канонады.

Капуста как-то незаметно пропал. Я даже не понял, в какой момент он отстал, свернул в другой ход сообщений, что ли? Догнал он нас уже возле самого автобуса.

Автобус, затянутый маскировочной сеткой, стоял там же, где мы его оставили — под гигантскими соснами. Под маскировочной сеткой его точно сверху не разглядеть.

Капуста был не один, его сопровождал боец с котелками в руках. Вацек тоже не пустой, он нес в руках мешок.

— Сухари, — ответил он на мой вопросительный взгляд.

— Хорошо, что тылы подтянулись, — рассказывал краснармеец, выставляя на стол немудреное угощение — кашу, хлеб — ароматный и еще теплый. — Шутка ли — триста километров прошли за месяц! Немца в хвост и в гриву гнали и гоним дальше. И будем гнать! У Еременко хорошо снабжение поставлено. У нас даже пекарня своя есть, передвижная. В других местах хуже, конечно.

— С нами отужинаете? — предложил ему.

— Спасибо, но откажусь, дел много. Да и уже повечерял. Но вы ешьте, ешьте, товарищи артисты, как хорошо вы пели! Вот прямо в голове крутится: «Кому войну надо? Никому не надо! Кому войну нужно — никому не нужно!», — ну кроме как гаду дикому — фашисту.

И он покинул автобус.

Мы ели молча, сказывалась усталость, да и проголодались изрядно. Вова, прежде чем поесть, покормил кота, выбрав из своей тарелки тушенку.

— Ешь, Пушок, ешь, маленький, — приговаривал он, с умилением глядя, как кошка, с утробным урчанием, поглощает пищу.

— А где Бабушкин? Кто-нибудь видел Степу? — спросил Зайцев.

— Он там свои вопросы решает, — ответил ему Капуста. — В штабе разговаривает. Поручения у него из штаба фронта. Да, еще что — разведчики вернулись, так что думаю, Степан Филиппович, как пить дать, придет с новостями.

Рязанская физиономия Бабушкина, когда он вернулся, сияла, как начищенный самовар.

— Наши Торопец взяли! — сообщил он на выдохе. — Партизаны тоже очень помогли. Завтра туда подкрепление отправляется, и мы можем с ними до Торопца дойти, — он посмотрел на Зинаиду Ованесовну. — Может быть, с сыном свидитесь.

Певица подняла взгляд вверх и что-то горячо зашептала на армянском, подозреваю, что помолилась.

— Вы не шутите, — закончив молитву, спросила она с недоверием в голосе. — Это действительно так?

— Если товарищ Сталин сказал, чтобы нашли вашего сына, значит найдут. Из-под земли достанут! — добавил Бабушкин для пущей убедительности.

— Ой-вэй, из-под земли таки лучше не надо, — дядя Ёся, как всегда, превратил невинный оборот речи в хохму, но хохма получилась так себе — Зинаида побледнела.

— Вы так больше не шутите, Иосиф Самуилович, — произнесла она дрожащим голосом.

— Зиночка, дорогая, таки не надо слушать старого еврея, который сам здесь, а его язык еще из Одессы не вернулся! — воскликнул Иосиф Самуилович, стараясь сгладить неловкость.

Ночь прошла тихо, бомбежек не было, канонада стала ощутимо глуше — линия фронта отодвигалась от нас.

Утром мы ехали в хвосте небольшой колонны.

Торопец, насколько я помнил, взяли где-то в январе, но по-моему позже, чем это произошло сейчас. Торопец — самый западный город Калининской области, самый удаленный от областного центра. Находится на стыке Калининской (в мое время Тверской), Новгородской, Псковской и Смоленской областей.

Еременко — один из лучших полководцев великой Отечественной, и расчет у него был правильным: после молниеносного взятия Торопца, повернуть на юг и взять Ржев, создав на определенных участках многократный перевес. Но в генштабе не учли характер местности, и боюсь, что не только его — получилось так, как получилось. Фронт на этом участке остановился на долгие полтора года.

Дорога тянулась вдоль железнодорожного полотна, местами разобранного, местами взорванного. Нагромождения обломков немецких товарных вагонов — видимо, недавно расчищали путь. Кое-где работали военные железнодорожники, торопились восстановить ветку.

В город приехали только к вечеру. Торопец взяли молниеносно, он почти не пострадал. И, как узнал позже, благодаря партизанам сохранили все железнодорожное хозяйство на станции. Партизанский отряд Бати — Никифора Коляды — захватил станцию раньше, чем немцы успели взорвать её, и удерживали до подхода наших войск.

Бабушкин ушел и отсутствовал около двух часов. Вернулся из штаба серьезным, задумчивым. И сразу подсел к Зинаиде Ованесовне.

— Ашот Казарян был здесь, но что-то конкретное выяснить не удалось, вы уж простите меня, — виновато пряча глаза, сказал он. — Но завтра на концерте будут партизаны, и отряд Коляды тоже. Его бойцы Батей зовут. Вы с ним сами поговорите, я сейчас не смог их отыскать, поздно уже.

— Не надо так переживать, дорогая Зинаида Ованесовна, — я встал рядом, положил руку ей на плечо, — завтра все выясним про вашего сына.

С Колядой получилось встретиться перед концертом. Я видел его фотографии, их в интернете в мое время было много, как и рассказов о его непростой судьбе. Он будет выбивать немцев из сел и городов, пускать под откос фашистские составы, устраивать диверсии. Именно он фактически создал освобожденный район на севере Смоленщины — Слободу. Там будут работать школы и больницы, там будет идти обычная жизнь, почти мирная — вплоть до пятого сентября сорок второго года. И перед тем, как немцы захватят этот затерянный в болотах район, оттуда выведут детей. Коляде придется оставить не только Слободу, но и вообще весь партизанский район, под напором превосходящих сил противника, но все, кто мог передвигаться, ушли с партизанами. За это Коляда будет обвинен — отступил без приказа — и в сорок третьем году сядет на долго, до самого пятьдесят четвертого года. Только в пятьдесят четвертом его освободят и реабилитируют, вернув награды. Но вот можно ли вернуть человеку веру в справедливость, здоровье, потерянное да десять лет лагерей?..

Этот человек, кряжистый, колоритный, с пышной бородой с проседью и черными густыми бровями, ворвался к нам в автобус как вихрь. Очень резкий, быстрый в движениях, одет в полушубок, на голове папаха с красной звездой, которую он стащил, увидев Зинаиду Ованесовну.

— Мать! Спасибо тебе за сына! — воскликнул он и сгреб в объятия нашу приму.

— Где? Где мой Ашотик, скажи, дорогой⁈ — заплакала Зинаида, которая от волнения начала говорить по-русски с заметным акцентом.

— Да жив-здоров, воюет. Вытащили его из самолета, подлатали, он потом немцам дал так прикурить, что они одного его имени боялись! — Шумно рассказывал партизанский командир. — Мы предлагали ему на Большую Землю вернуться, в авиацию, но он не стал, уперся, ни в какую. Говорит, не могу, мол, товарищей оставить. Но воюет как черт! Немцы за его голову награду назначили, таких дерзких вылазок, как он, у нас никто не устраивал. Хорошего сына воспитали!

— А сейчас, сейчас он где? — срывающимся голосом спросила певица.

Коляда замялся, а она, молитвенно сложив ладони на груди, ждала и, как я видел, боялась услышать ответ.

— Я его в Слободу отправил, оттуда дальше с другим отрядом на Смоленщину пойдет, — сообщил Никифор Захарович. — Но ему передали, что мать его разыскивает, из партизанского штаба, так вот он письмо просил в Москву отправить, — он поставил ногу на сиденье, положил на колено планшет и, открыв, долго искал среди бумаг.

Наконец, вытащив сложенный треугольник, подал его Зинаиде Ованесовне. Та сразу развернула и принялась читать.

— Я не успел отправить, — пояснил Коляда. — Как чувствовал, что будет оказия передать.

Зинаида начала читать вслух, не сообразив, что письмо написано на армянском языке и никому не понятно будет, о чем пишет сын. Но мы слушали её голос и не прерывали.

— Хорошо написал, душевно, — заметил Капуста, когда певица замолчала и, прижав лист бумаги к груди, посмотрела на Коляду со слезами в глазах.

— Шат шнорокал ем, — прошептала Зинаида Ованесовна на армянском языке, но, спохватившись, сказала то же самое по-русски:

— Большое спасибо!

— Да ладно, что уж там, концертом поблагодарите, песней хорошей. А так-то мое дело маленькое — передать матери весточку от сына. Степан вон мне ваше письмо отдал, тоже отправлю с оказией в Смоленскую область, — пообещал он и, крутанувшись, развернулся, быстро покинув автобус.

Зайцев поскользнулся и едва не упал. Я поддержал его, вовремя оказавшись рядом.

— Коля, у дебя платка носового дет? — спросил он. — Что-то дасморк, едва дышу. И дюх совсем отшибло. Не заболеть бы.

— Может, останешься, — я махнул рукой в сторону автобуса.

— Да не, ерунда. Пройдед, сейчас просто высморкаюсь как следует, — слегка гундося, ответил он.

Концерт проходил на главной площади Торопца. Помост для выступления находился рядом со следами большого кострища — на нем вчера сожгли фашистские флаги. Еще недавно здесь стояли виселицы, потом рассказали местные жители — чуть поодаль от нашей импровизированной сцены… Красноармейцы убрали их сразу же, как вошли в город…

Как на концерте пела Зинаида Ованесовна! Мне даже показалось, что её голос стал в два раза сильнее. Она исполнила и «Землянку» и «На позицию девушка провожала бойца». Здесь эту песню еще не слышали, и аплодировали долго.

Дальше Вова с дядей Ёсей рассказали про баню, только немного подкорректировали под партизан. Теперь в монологе главным героем был партизан: будто заглянул после разведки к подружке, та его накормила, напоила, баньку истопила. А тут бы немцы… Ну и дальше по тексту: «Иду я такой, никого не трогаю, морда красная»…

На концерте были не только бойцы Красной Армии и партизаны. Я отметил, что среди зрителей очень много мирных жителей. Но все равно наше выступление было, в первую очередь, для партизан. Частушки про партизан мы обсудили еще вчера вечером.

Я сделав частушечный проигрыш, начал первым:

— Партизаны, партизаны, партизаны молодцы! В партизанах наши братья, в партизанах и отцы.

Продолжила Зинаида Ованесовна:

— Партизанка моя мать, и отец мой партизан, и самая я партизанка, на боку ношу наган! — но когда она махнула платочком и воскликнула частушечное «У-ух!», голос её оборвался.

Она отошла в сторону, взялась рукой за горло. Но сейчас нельзя было прервать концерт и подойти к Зинаиде. Не смотря на сильнейшее беспокойство, я продолжал играть. Краем глаза заметил, как Иосиф Самуилович усадил её на табуретку, что-то спросил, выслушал ответ и тут же, подняв воротник её тулупчика, плотно застегнул верхние пуговицы.

— Эх подруженька-подружка, давай ёлочки садить, чтоб отважным партизанам легче было фрицев бить! — спел Зайцев женским голосом, заменив Зинаиду Ованесовну.

Следующую частушку спел бородатый партизан, судя по голосу и глазам — молодой парень. Он запрыгнул на помост и, притопывая в русской пляске, пропел:

— Партизаны молодые, молоды да удалы, на большак сражаться ходят, не жалеют головы!

Дальше уже стихийно пели зрители

— К нам на наш смоленский лес не однажды Гитлер лез, но наткнулся на порог, одолеть его не смог! — пропел прямо в гуще зрителей кто-то грубым, надтреснутым голосом.

— Ночка темная настала, на полях стоит туман, Гитлер смазывает пятки от советских партизан! — тут же ответили другим голосом, густым, как у попа в церкви.

— Ты уж птица, птица, птица, ты лети как ураган, — подхватил частушечный ритм Капуста, — плохо Гитлеру живется от налетов партизан.

И тут же Зайцев:

— Партизаны, партизаны, вы дрались за Родину! Получите от неё вы на грудь по ордену!

Общий шум разрезал молодой девичий голос:

— С партизаном я гуляю, он находится в лесу, я, молоденька девчонка, пироги ему снесу!

— Кому что, а этой все гулять! Гулена! — под общий смех заругалась стоящая рядом с девушкой старуха. — Слушай, что петь надо!

Она шутливо замахнулась на внуку и пропела свою частушку:

— Я в разведке побывала, заминировала мост, ехал фрицев бронепоезд — пошел прямо под откос!

— Молодец, Ивановна, переходи к нам в отряд! — раздались выкрики партизан.

Завершать концерт должна была Зинаида Ованесовна — «Синим платочком», но сейчас это невозможно — кажется, она сорвала голос. И мне пришлось импровизировать. Я растянул меха аккордеона, прошелся пальцами по клавишам и кнопкам, запел:

— То разведка, то засада, стричься-бриться мне когда? Неизбежная досада партизану — борода. Борода ль моя бородка, до чего ты отросла! Называли раньше «щетка», говорят теперь «метла»!

Партизаны, слушая, понимающе ухмылялись в бороды. А пел, рискуя не хуже Зинаиды, сорвать голос:

— Парень я молодой, а хожу с бородой. Я не беспокоюся, пусть растет до пояса! Вот когда прогоним фрица, будет время — будем бриться, стричься, бриться, наряжаться, с милкой целоваться!

Я рисковал — песня или написана совсем недавно, или только будет написана в ближайшие месяц-два. Вопросы могут возникнуть — у главреперткома, это точно. Но — Нагибина в этой поездке с нами нет, «настучать» на нас коричневой тетке некому. Да и потом, как говорится: семь бед — один ответ. И сейчас, глядя на веселые лица слушателей, на партизан, многие из которых поглаживали свои бороды и бородки, я не чувствовал вины за чужую песню.

— По врагу стреляю метко и зовут меня в строю то ли «дедушка», то ль «дедка» за бородку за мою. Но повсюду боевому бородатому стрелку и привет — как молодому, и почет — как старику, — дальше я пропел куплет, мимоходом отметив, что Коляда тоже усмехнулся и пригладил свою пушистую бороду.

— Мне не горе, не кручина, что в отряде говорят: «Вот так чертушка-детина, молодой, а бородат!». Лишь одна меня печалит невеликая беда: партизанские медали закрывает борода! — закончил я под дружный партизанский смех.

Нас не отпускали, хлопали. Кричали:

— Давайте еще!

— Хоть одну песню!

— Братцы, да мы ж вас столько ждали!

Я улыбнулся и снова заиграл. Капуста с Зайцевым растерянно переглянулись. Я их прекрасно понимал, песня будет впервые исполнена только в конце января — уже совсем скоро. Может даже её уже исполнили в Москве, получили одобрение Главреперткома и разучивают.

— Ой туманы мои, растуманы, ой родные леса и луга! Уходили в поход партизаны, уходили в поход на врага, — пел я, а люди слушали, притихнув. — На прощанье сказали герои: «Ожидайте хороших вестей», — и на старой Смоленской дороге повстречали незваных гостей. Повстречали — огнем угощали, навсегда уложили в лесу — за великие наши печали, за горючую нашу слезу…

Люди слушали, лица у одних светлели. Другие, вспоминая ушедших друзей, напротив, темнели лицами.

— С той поры по всей округе потеряли злодеи покой: день и ночь партизанские вьюги над разбойной гудят головой. Не уйдет чужеземец незваный, своего не увидит жилья. Ой туманы, мои, растуманы, ой, родная сторонка моя, — закончил я.

Люди молчали, кто-то в толпе зарыдал — голос женский. Я посмотрел в ту сторону: неподалеку от помоста женщина обняла мужчину и плакала.

— Да вернусь я, Маруся, вернусь, не плачь. Что ж ты раньше времени меня хоронишь? — утешал её бородатый мужик в тулупе, с карабином за плечом.

Не хорошо на такой ноте заканчивать концерт, и я начал еще одну песню, которую допели хором:

— Одержим победу, к тебе я приеду, на горячем вороном коне!

Нас благодарили, обнимали. Передавали буквально из рук в руки. Иосиф Самуилович вышел из… (как сам выразился), «восторгов публики с маленьким гешефтом»: к автобусу он подошел с пятилитровой бутылью, в которой плескалась мутная жидкость.

— Лекарство, — пояснил он. — Зиночке компрэсс на горло сделаем. Да и всегда надо иметь в запасе.

Тут Михалыч рассмеялся и сделал характерный жест, щелкнув по горлу пальцами.

— Ой-вэй! Миша, не наговаривай, исключительно в медицинских целях, исключительно в медицинских!

В автобусе он усадил певицу на кровать и торжественно сообщил:

— Сейчас вы будете здоровенькой!

— Спасибо, — прошептала Зинаида Ованесовна едва слышно. — Как не вовремя-то…

— Ой-вэй, вы у меня петь будете так, что еще соловей, чтобы ему самому вместо вас охрипнуть, позавидовал! — воскликнул Иосиф Самуилович.

Он налил полный стакан самогонки, убрал бутыль под стол и засуетился:

— Где аптечка? Таки надо вату и бинт. И, ой-вэй, это не коньяк, совсем не коньяк, — старый настройщик зажал нос пальцами, стараясь не вдыхать резкий, противный сивушкный дух, мгновенно заполнивший автобус.

В это время вошел Зайцев. Левино лицо пылало, со лба, несмотря на мороз, катились крупные капли пота.

— Жарко-то как, — сообщил он. — Пить хочется.

Схватил со стола стакан с самогонкой и залпом выпил.

— Лева! Тебе нельзя! — крикнул Капуста, схватив его за руку, но было поздно…