Я осторожно передал Иосифа Самуиловича куплетистам и вслед за Бабушкиным вбежал в автобус. Михалыч с гаечным ключом в руках — за пазухой он его носит, что ли? — открыл дверь со стороны водителя и влез в кабину.

— Никого! — растерянно произнес Степа, окинув взглядом разгром на столе, где были оставлены чашки с чайником, которые теперь грудой осколков валялись на полу автобуса.

Тут загремели Вовины медные тарелки, одна выкатилась из-под сиденья, и сразу раздался дикий кошачий рев:

— Мы-ааааааа-уууу-ааа!

— Котейка! — радостно воскликнул Вова, заглянув в автобус.

Михалыч выматерился.

— Как же теперь Ёся без своего чайничка жить будет? — с долей иронии в голосе, заметил он.

Бабушкин заглянул под сиденье и тут же снова раздался рев:

— Мы-ааааааа-уууу-ааа! — высокий, казалось, переходящий в ультразвук.

Политрук дернулся, стукнулся головой о сиденье, вынырнул оттуда и выругался:

— Рукавица блохастая!

Его лицо украсили глубокие царапины.

— Ты что туда морду-то сунул? Надо было накинуть что-нибудь, и рукой вытащить, — посоветовал Михалыч.

Я заглянул под сиденье — очень осторожно. Зверь там сидел серьезный, матерый. Скорее всего, помесь домашней кошки с дикой норвежской. Глаза зеленые, яркие, злые. Он открыл рот, готовясь снова заорать.

— Котейка! Хороший какой, — Вова уже был в автобусе и не мог просто стоять в стороне. — Киса, кис-кис-кис… Какой пушистый! Я тебя буду Пушком звать.

И он, протянув руку через мою спину, погладил кота по голове. Тот прижал уши, но не сопротивлялся. Вова взял его под передние и задние ноги, вытащил и прижал к груди. Зверь был серьезный, килограммов на восемь, но у Вовы на руках он притих и замурчал.

— Бедняжка, проголодался! — ворковал Вова.

Он оглянулся по сторонам, посмотрел на меня, потом на Бабушкина с его располосованной физиономией и, увидев, как в салон входит Иосиф Самуилович, обрадовался.

— Дядя Ёся! — воскликнул Вова. — Наш Пушок проголодался, надо бы котейку покормить. Дайте что-нибудь, наверное тушенки?

— Тушенки? — воскликнул дядя Ёся с таким возмущением, что его даже затрясло. — Я его самого на тушенку пущу!

И он кинулся к осколкам своего заварного чайничка, запричитав:

— Ой-вэй, таки какое горе!

Меня пробрал смех: забрать у Вовы кота будет, пожалуй, посложнее, чем его барабаны! Зайцев с Капустой, кажется, поняли, почему я смеюсь. Они переглянулись, Вацек хмыкнул, а Лева ухмыльнулся.

— Может, сам уберется восвояси? — размечтался Зайцев.

— Если кот, то здесь вонять будет уже к утру, — сообщил очевидную вещь Капуста.

— Не надо расстраивать Вову, — Зинаида Ованесовна прошла в конец салона, отыскала лишнюю алюминиевую миску.

Я открыл банку тушенки, наложил коту сначала половину, потом, глянув на огромную кошачью морду, выложил все м передал миску Вове.

— Кушай, Пушок, кушай, маленький, ласково сказал он, пододвигая коту еду.

Спал кот с Вовой. Наши попытки познакомиться, что называется, «поближе» Пушок отверг сразу: у меня на руке появились царапины и у Зинаиды Ованесовны тоже. Иосиф Самуилович кота возненавидел сразу и бесповоротно. Тот платил тем же, начинал орать, стоило только настройщику появиться в поле его зрения.

Когда Вова уснул, счастливый, в обнимку со своим новым другом, мы собрались на совет.

— Ну и что будем делать? — Михалыч хмурился. — Еще не хватало, чтобы моя «малышка» кошками провоняла! Я этому зверю, если только где метить начнет, вот этими руками самолично бубенцы откручу! — и он растопырил пальцы.

— А что тут сделаешь? — я пожал плечами. — Будет еще одним членом команды.

— Может, все-таки сам сбежит? — предположил Капуста.

— Ага, размечтался! Голодный кот возьмет да и сбежит от тушенки? — хохотнул Лева.

Бабушкин в это время стоял в кабине, возле зеркала заднего вида и смазывал царапины йодом.

— Боевая раскраска получилась что надо! — расхохотался Зайцев, когда Степа повернулся к нам лицом. — Индейский вождь Верная Рука Гамбусино!

— Да, твое лицо — просто иллюстрация к Майн Риду, — согласился с ним Капуста.

— Да ну вас, — сердито отмахнулся от шутников политрук. — Тоже мне, сказать кому стыдно! С кошкой не совладал.

— Ладно, Степа, шрамы украшают мужчину, — улыбнулся я.

— Но не такие же! — возмущению Степана Филипповича не было предела.

Но полоски йода на его рязанской физиономии смотрелись действительно комично и мы, уже не сдерживаясь, расхохотались.

— Давайте спать уже, — предложила Зинаида Ованесовна. — День был длинный, не знаю, как вы, а я что-то устала, — и зевнула, прикрыв рот рукой. — Такой насыщенный день получился, — и она отправилась к своему спальному месту.

Иосиф Самуилович в беседе не участвовал. Он пытался сложить из осколков чайничек.

— Что у вас, дорогой Иосиф? — участливо спросила Зинаида.

— Двух фрагментов не хватает, — вздохнул дядя Ёся. — Половины ручки и пимпочки с крышечки.

— Дался тебе этот чайник! — проворчал Михалыч.

— Таки дался, память от одной арфистки, которой я имел настраивать арфу, — ответил настройщик.

— Видно, хорошо арфу-то «настроил», если с её подарком до сих пор носишься? — подколол его шофер.

В ответ Иосиф Самуилович неожиданно кротко вздохнул:

— Я бы ей всю жизнь инструмент настраивал… Ой-вэй, как она играла, как играла! Её пальцы, чтобы никогда им не знать артрита, так порхали по струнам.

— Давайте спать уже, — тихо попросила певица.

Я устроился на сиденье, закрыл глаза. Тихо гудела печка, храпел Михалыч, сопел Капуста. Ночь.

Проснулся, как от толчка. Сначала не смог понять, что меня разбудило, но тут же услышал голос Вацека:

— Лева! Лева быстро таблетку под язык! — он схватился за спинку сиденья, подтянулся, сел и схватил протез. Второй с грохотом упал в проход.

Я подскочил, поднял и подал Вацлаву.

— Что случилось?

— Сердце! — ответил он.

— Зайцев, — затормошил я куплетиста.

Он не отреагировал, только хрипел.

— Таблетки у него в кармане, — почти выкрикнул Вацлав.

Найди тот карман среди складок жира! Нащупав, наконец, пузырек, я открыл и сунул одну в рот Зайцеву. Потом поднес пузырек к носу и понюхал — знакомый запах.

— Это что, валидол что ли? — я возмутился. — Ну при таких проблемах валидол — как мертвому припарка. Все равно, что мятные леденцы грызть.

— Будем в Москве, я ему лекарство организую, — к нам подошел Иосиф Самуилович. — А сейчас воздух нужен.

Михалыч, который тоже уже не спал, открыл двери, я потянулся к форточке, отодвинул её. Лева что-то промычал и, наконец, открыл глаза.

Он рефлекторно потер грудь, все еще с трудом дыша.

— Часто у него такие приступы? — спросил Капусту.

— Нет. Второй раз. Первый был, когда отец умер, после похорон прихватило. Тогда думали, вторые похороны подряд будут, но врачи откачали. Ему нервничать нельзя, совсем, — он покачал головой, глядя на друга. — А с его темпераментом — сплошные нервы. Он живет нервами, поет нервами, такой уж человек.

Между мои ног прошмыгнул серый пушистый комок. Пушок, игнорируя людей, запрыгнул к Зайцеву на грудь и лег, тут же замурчав.

— Лечит, — заметил Бабушкин. — Кошки всегда ложатся там, где болит.

Зайцев поднял руку и погладил пушистую спину животного.

Время было пять утра, пора было потихоньку выдвигаться. Но за утренней суетой незаметно пролетело полтора часа. Пушок так и лежал на груди Зайцева, не соблазнился даже на кусок сала, который Вова поднес ему почти к носу. Кот только мурчал и делал молочный шаг, цепляя когтями гимнастерку Зайцева.

— Какой у нас Пушок хороший кот, — похвалил Капуста.

— Таки что я имею заметить, — сказал дядя Ёся, склонившись к Пушку. — Наш лечебный кот Пушок таки в некоторых местах немножко кошка.

— Ну хоть что-то приятное в этом наглом заселенце! — Выглянул из-за перегородки Михалыч. — Углы метить не будет — и то хорошо.

Дальше дорога шла навстречу грому артиллерийской канонады и звукам боя. Несколько раз над нами появлялась «рама», приходилось останавливаться под деревьями. Километров за десять до города нас остановили два бойца в белых маскхалатах.

— Нас встретить и сопроводить отправили, — сказал один из них.

До Андреаполя было не так уж и далеко, но подъехали к городу мы только в полдень. Собственно, города никакого не было — разруха, развалины, обгорелые печные трубы, руины вместо кирпичных зданий. Тут же блиндажи, землянки — армия буквально закапывалась в землю.

Когда мы приехали, в воздухе шел бой. Наши истребители отогнали от города несколько юнкерсов и один мессершмидт. Один из них, вывалившись из строя, оставляя за собой жирный дымный хвост, с гулом понесся к земле. Юнкерсы, лихорадочно отбомбившись куда попало — в основном на лес — тоже ушли, низко, почти над самыми кронами деревьев.

Мы прошли по окопам, по ходу сообщения, до большого блиндажа.

— Ну наконец-то, добрались! — воскликнул подтянутый военный с серым от усталости лицом.

Тут же сидели связисты, тут же азбукой Морзе стучал радист. Звонил телефон, люди входили и выходили.

Когда вошел плотный человек в шапке-ушанке и обычном армейском полушубке, все замерли, вытянувшись по стойке смирно.

— Работайте, работайте, товарищи, — сказал он, махнув рукой.

— Товарищ генерал, вот, артисты прибыли, — доложил усталый начальник штаба.

— Отлично! Смотри, как прытко работает политуправление в Москве! Мы не успели взять Андреаполь, тут же артисты прибыли, — он сел к грубо сколоченному столу, хлопнул ладонью по колену и, нахмурившись, сказал:

— Чем думают там, в Москве? Вот на полдня раньше бы прибыли и в самое пекло попали бы! Такая заваруха была, — он серьезно посмотрел на нас. — Ладно, раз приехали, назад вас не отправишь. Курасов, распорядись, чтобы устроили на отдых товарищей артистов, и охрану выдели — мало ли что?

— Я уже приказал, накрывают их автобус маскировочной сеткой, — доложил начальник штаба. — А вот где петь будете — это вопрос. Если перерыв в боях будет, выкроим время для концерта.

Он встал, махнул рукой и быстро вышел.

Дальше мы шли по окопам, пригибаясь, но все равно сверху сыпалась земля, свистели пули, стреляли наши артиллеристы и немецкие. Нам выделили просторную землянку, с деревянными нарами вдоль стен. Михалыч сразу улегся и, блаженно улыбнувшись, прошептал:

— Хоть ноги вытянуть нормально!

— Лева, ты тоже давай, принимай горизонтальное положение и не дергайся никуда. Тебе надо прийти в себя, — распорядился я.

Зайцев не стал спорить, прилег на противоположной от Михалыча постели.

Дядя Ёся достал из своего вещмешка сухари, тушенку, ложки. В землянке была печурка, тут же вскипятили чайник. Перекусили быстро, просто надо было поесть, просто восполнить силы.

Концерт состоялся в большом блиндаже рядом со штабным. Народу набилось много — человек пятьдесят. Все грязные, в земле, многие с повязками на головах, с перевязанными руками. Даже раненые, бойцы продолжали сражаться. Они все смотрели в глаза смерти, может, от этого их лица были сейчас спокойными, даже отрешенными. Короткая пауза между боями…

Подумал, что герои не только те, о ком потом будут писать в книгах. Герои — все они, каждый, кто воевал. Здесь даже самый незаметный кашевар на полевой кухне — герой.

Я заранее со своими не обговаривал сегодняшний репертуар. И концерт начал сам, пел, переводя взгляд с одного лица на другое.

Играл на гитаре, струны легко отзывались на прикосновение.

— День, ночь, догорает свеча. В снег, в дождь, ты стоишь у окна, — начал я тихо. — Слезы, твои, каплями по стеклу. В моем сердце твой голос: «Не отдам никому!»…

Припев пел уже более сильно:

— Под прицельным огнем, когда выхода нет, нету сил и надежды от смерти уйти, вижу слезы твои, и твой голос в груди мне кричит: «Я всегда рядом с тобой, прошу тебя, только живи»…

Эту песню написал Вячеслав Безверхних, и его авторские песни я и слушал, и пел сам. Пожалуй, последние песни, что выучил перед тем злополучным ударом лопатой.

— Снова штурм, бой, за накатом накат, — я пел все сильнее, ритм все ускорялся. — «Никого в живых не осталось», — скажет медбрат. В небе, над нами, злобно птицы кружат. Нет, я не погибну сегодня, вспоминая твой взгляд.

В песнях этого автора была такая душа, и такая боль, что невозможно слушать спокойно. Бойцы опускали глаза, кто-то прикрыл лицо ладонью. Вспоминали своих жен, невест, подруг, матерей. Мать скорее всего могла сказать: «никому тебя не отдам»…

Я скосил глаза на Зинаиду Ованесовну. Она плакала, молча, тихо, и оттого страшно. Слезы катились по её совершенно спокойному лицу…

— Взрыв, и все стало так тихо. Ясно вижу тебя. Надо мной ты склоняясь, целуешь, обнимая меня. Громким криком твой голос: «Просыпайся, вставай! Никому, никогда не отдам тебя слышишь, слышишь, не умирай»…

Песня оборвалась, мой голос взлетел куда-то под потолок и затих. В блиндаже стояла тишина. Солдат в первом ряду, еще совсем мальчишка, но уже седой, украдкой смахивал слезу.

Зинаида Ованесовна вытерла лицо платком, который подал ей внимательный дядя Ёся. Настройщик взял в руки скрипку и кивнул Вове.

— Жди меня и я вернусь… — начал наш барабанщик под нежные звуки скрипки.

Пожалуй, это лучшее продолжение концерта, начатого с такой минорной темы.

— А давайте что-нибудь повеселее? — оказывается, генерал Еременко тоже присутствовал здесь, где-то в задних рядах слушателей.

— Да запросто! — вперед вышел Зайцев.

Они с капустой спели «сизого голубочка» под восторженные крики бойцов. Потом мы все вместе спели песню «Белорусский вокзал», дальше «На позицию девушка провожала бойца». А последний штрих остался за мной.

Я спел «Надежду»…

Уже заканчивал песню, когда увидел, как от входа в блиндаж к генералу Еременко пробирается адъютант. Он что-то зашептал генералу на ухо. Тот встрепенулся и громко сказал:

— Товарищи бойцы и командиры, даем отдохнуть артистам. Все по местам, ситуация осложнилась.