Мы все инстинктивно пригнулись, но выстрелов не последовало. Михалыч все так же гнал по дороге, Бабушкин стоял рядом, только стянул шапку с красной звездой и держал в руке «ТТ».

Я поднял голову и посмотрел в окно. Прямо на дороге, метрах в ста от нас, стоял танк со свастиками на боках. Одна гусеница была разорвана, звенья вывернуты наружу. Возле неё возились два танкиста. Чуть поодаль стояла немецкая передвижная мастерская. Прислонившись к боку танка, тут же стояли несколько автоматчиков в серых шинелях и курили.

Нас спасло то, что автобус, подаренный генералом Коневым, был не просто немецким, а штабным. Автоматчики тут же подобрались, перехватили автоматы. Но выстрелов не последовало. От передвижной мастерской к танку бежал пожилой фельдфебель, на ходу вытирая руки ветошью.

Дальше все было быстро. Куплетисты переглянулись, Зайцев вытащил губную гармошку и заиграл. Капуста, открыв возле своего места форточку, громко запел:

— Aufder Heide blüht ein kleines Blümelein

Und das heißt: Erika,

Heiß von hunderttausend kleinen Bienelein

Wird umschwärmt, Erika.

Denn ihr Herz ist voller Süßigkeit,

Zarter Duft entströmt dem Blütenkleid.

Auf der Heide blüht ein kleines Blümelein

Und das heißt: Erika.

Немцы приветственно замахали руками, кто-то из них свистнул.

— Гони, Михалыч, — прошептал Бабушкин. — Проскочим похоже.

Песня «Эрика» сама по себе совершенно невинная. Слова простые, смысл — тем более: «Ветка вереска на родине моей, имя ей — Эрика. Пчёлки вьются день-деньской над ней, ведь она — Эрика. В сердце сладость, на душе светло, всё, что грустно, то давно прошло. На лугу моём цветочек есть, он всегда — Эрика!»…

Я растянул меха и подхватил марш.

Фельдфебель не добежал до нас, остановился и, растерянно разведя руками, смотрел вслед нашему автобусу.

Проскочили?..

— In der Heimat wohnt ein kleines Mägdelein

Und das heißt: Erika.

Dieses Mädel ist mein treues Schätzelein

Und mein Glück, Erika.

Wenn das Heidekraut rot-lila blüht,

Singe ich zum Gruß ihr dieses Lied.

Auf der Heide blüht ein kleines Blümelein

Und das heißt: Erika.

Капуста пел. Иосиф Самуилович, было, взялся ему подпевать, но я покачал головой и приказал:

— Заткнитесь, — но тут же, увидев, как вытянулось лицо старого еврея, пожалел о своей резкости. — Немцы идиш на раз-два вычисляют. У вас акцент соответствующий, — тихо объяснил ему.

Кто бы мог подумать, что песня о любви спасет нас? В голове крутился русский текст простенькой песенки, которая из-за бодрого мотива стала маршем гитлеровской армии: «Девушка живёт на родине моей, имя ей— Эрика. Думы все мои о ней, о ней: ведь она— Эрика! Счастье в жизни я уже нашёл — то волос её чудесный шёлк. И душа моя тепла-светла — в ней всегда Эрика!»…

Эрика… это слово едва не стало последним в нашей жизни. На полной скорости мы вылетели за поворот и тут же грянул выстрел. Автобус качнуло взрывной волной, Михалыч каким-то чудом повернул влево и затормозил.

— Хенде хох! — услышали мы и переднюю дверь рывком открыл красноармеец.

Он влетел в салон с новеньким ППШ в руках.

Снова танк, на этот раз со звездой на боку, башня стала поворачиваться в нашу сторону, готовясь расстрелять автобус в упор.

— Выходите с поднятыми руками, — скомандовал красноармеец.

— Да свои мы, свои, — сказал я.

— Сейчас разберемся, какие «свои», — и он махнул стволом автомата в сторону двери.

Бабушкин тут же показал ему приказ с печатью и подписью. Он был в шапке со звездой, я даже не успел заметить, когда Степан нахлобучил её обратно.

— Да ты еще и шпион! — закричал автоматчик.

— Там немцы за поворотом, — спокойно сообщил я. — А вы успокойтесь, пожалуйста. Мы не шпионы, мы — агитбригада.

— Сидорчук, что там? — крикнули снаружи.

— Товарищ капитан, шпионов поймали, за наших пытаются себя выдать.

В автобус заскочил капитан, по возрасту ближе к сорока. Он окинул быстрым, острым взглядом нашу команду и вдруг, увидев Вацека, расплылся в улыбке.

— Камрад! — воскликнул он. — Вацек⁈ Не верю своим глазам!

— Время не теряйте, — пробубнил Капуста. — Там немцы за поворотом. Танк у них разулся, пытаются отремонтировать. Людей до взвода, и ремонтная мастерская.

— Понял, — кивнул капитан и, прежде чем выйти, распорядился:

— Сидорчук, ты остаешься здесь. За артистов головой отвечаешь. Проведешь через наших.

Он побежал к танку, махнул рукой и что-то прокричал. Танк объехал нас, а красноармейцы рассыпались цепью и двинулись в лесу.

— Живьем будут брать, — прокомментировал Сидорчук с завистью в голосе. — А я тут с вами. Так бы медаль дали, или даже орден.

Видимо, мы попали в расположение какой-то крупной части. В леске стояло несколько танков, на поляне, на утоптанном снегу, дымила полевая кухня. К ней подтягивались бойцы.

— Давай к штабу рули, — показывал дорогу Сидорчук. — Вон туда, левее, левее.

Мы, наконец, остановились. Я оглянулся на своих. Вова с любопытством смотрел в окно. Зинаида Ованесовна сидела бледная, прижав руки к груди. Зайцев, чья находчивость спасла нам жизнь, что-то тихо говорил Капусте, обильно жестикулируя. Капуста молча кивал, соглашаясь с ним.

Наш сопровождающий открыл дверь, но спрыгнуть на снег не успел — Бабушкин ухватил его за рукав.

— Ты куда нас ведешь? — строго спросил он.

— К командиру батальона. Он дальше распорядится, куда вас определить и что вообще с вами делать.

В землянку, которую занимал командир батальона, мы пошли вдвоем — я и Бабушкин. Комбат был молод. Видно, недавно назначили. Он быстро прочел приказ, который подал ему Степан и, вернув бумагу назад, уточнил:

— Вы с нашими разведчиками столкнулись?

— Не только с разведчиками, мы и с фрицами столкнулись, практически в тылу у вас, — ответил Бабушкин.

— Но вас же потом боевое охранение остановило? Остановило. И про немцев мы в курсе. Сейчас там зачистят, — немного виновато, будто оправдываясь, сказал он.

Затрезвонил телефон и связист крикнул:

— Товарищ комбат, вас из штаба армии!

Комбат взял у него трубку.

— Так точно! Встретили. Все живы. Утром к вам сопровожу, — четко отвечал он и, уже в самом конце разговора попросил:

— Может моим ребятам концерт дадут?.. Понял, — и расцвел:

— Спасибо!

Комбат повернулся к нам и сообщил:

— Сейчас мы вас накормим, вы как раз к ужину подоспели, а потом споете для моих бойцов? Хоть пару песен?

Пока шли на поляну с походной кухней, я внимательно смотрел по сторонам. Батальон, как я понял, был запасным. Скоро должно было подойти пополнение, а пока здесь были собраны люди из разных частей, сюда же прибились тыловые части — «чернорабочие войны», как их иногда называли.

— Здесь у нас не лётчики, не разведчики, — рассказывал комбат. — Хотя танковая рота стоит рядом, — он кивнул в сторону Т-34. — И разведрота соседствует — вон в том лесочке у них землянки. А так-то меня недавно поставили запасным батальоном командовать, после легкой контузии.

Так, за разговорами, подошли к походной кухне.

— Товарищи, товарищи, пропустите артистов! — громко крикнул Сидорчук.

Бойцы расступились, пропуская нас вперед.

— На здоровье! — улыбнулся повар, накладывая нам кашу вот прямо от души — с горкой.

Самая обычная каша — перловка с тушенкой, но какой же она была вкусной! Адреналин, бурливший в крови во время встречи с немцами, и потом — когда наш, советский танк навел на нас дуло, теперь схлынул. Мы молча ели.

— А хитро вы мимо немцев проскочили, — неожиданная похвала от комбата заставила меня поперхнуться.

— Таки что делать? На войне либо стреляешь первым, либо таки вспоминаешь, что главное оружие — мозги, чтобы им не знать склероза до самой старости, — заметил дядя Ёся, похлопав меня по спине. — Смелость, она, конечно, города берет, но таки хитрость тоже когда отставала?

И он со вздохом уселся на скамью.

Концерт у нас действительно получился коротким. После ужина красноармейцы подтянулись поближе, и я, окинув взглядом зрителей, выводы сделал. Здесь были не конники генерала Белова, не летчики, совсем другие люди — в основном не молодые, много видевшие, много работавшие и очень уставшие.

Я взял аккордеон и заиграл. Иосиф Самуилович сделал большие глаза и как-то с особой еврейской грустью вздохнул:

— Таки я думаю, Леня не будет против, если мы споем его песню в предпоследний раз…

И он кивнул мне.

— Служили два товарища в нашему полку — пой песню, пой, — начал я. — И часто ссорились эти друзья, пой песню, пой…

— И если один из них говорил «Да», «Нет» — говорил другой, — подхватил дядя Ёся.

— И кто бы подумать мог, друзья, пой песню, пой, — к нам подошли наши куплетисты и очень органично продолжили: — Что был один из них ранен в бою, что жизнь ему спас другой.

— И нынче их вызвал к себе командир, пой песню, пой. «На Запад поедет один из вас, на Дальний Восток другой», — снова я.

Вова настукивал на барабанах что-то спокойное, простенькое, размеренное. Бойцы слушали молча, кто-то хмурился, кто-то улыбался — грустно, как-то даже ностальгически.

— Друзья улыбнулись: «Ну что ж пустяк», — пой песню, пой, — пропел Иосиф Самуилович.

— «Ты мне надоел, заявил один», — это Зайцев.

— «И ты мне», — сказал другой, — «ответил» ему Вацек.

— Северный ветер кричал «Крепись!», пой песню, пой. Один из них вытер слезу рукавом, ладонью смахнул другой, — закончили мы хором.

Дальше я кивнул Зинаиде Ованесовне и она исполнила «Землянку», потом «Синий платочек». Аплодировали ей от души, долго. Когда бойцы затихли, вперед вышли куплетисты. Запела гармошка в руках Капусты, я поддержал. Зрители заулыбались, кто-то свистнул. Частушка — на имеет свойство с первых звуков поднимать настроение, даже больше — оживлять! Выражение лиц бойцов менялось, в глазах читалось предвкушение.

— Ты сыграй, моя гармошка, да на полный разворот, как советские гвардейцы взяли фрицев в оборот! — спел Зайцев.

— Сне́ги пали, сне́ги пали — пали, да растаяли. Наши немцев потрепали — отступать заставили! — выйдя из образа «грустного Пьерро», пропел Капуста.

Я подхватил:

— Скоро, скоро снег растает, с гор покатится вода. Крепко бьются наши братья, занимают города!

Кто-то из бойцов свистел, очень виртуозно. Зинаида, расправив шаль, как в русском танце с косынками, пошла по кругу. Совсем как обычная русская баба где-нибудь в деревне, она покрикивала вместо припева:

— И-ух, ух, ух!

К ней подскочил повар, все так же в халате поверх полушубка, и пустился вприсядку. Вова тоже не смог усидеть на месте, он колотил своими огромными ступнями, утаптывая снег. Хотя чечетку на снегу не слышно, но все равно получалось у него очень зажигательно!

— У реки растет береза, зеленеют завитки. У фашистов зубы долги, только лапы коротки! — боец, спевший эту частушку, присел на корточки, сложил руки на груди и, выкидывая коленца, гуськом пошел по кругу.

— Из колодца вода льется — настоящий леденец. Красна Армия дерется, скоро Гитлеру конец! — спел лева Зайцев, а Капуста тут же продолжил:

— Скоро Гитлеру могила, скоро Гитлеру капут, а советские машины по Берлину побегут…

— Товарищи, ну еще одну песню! — кричали нам, после того, как смолкли частушки.

— Ребята, да когда еще нам споют так душевно? — крикнул еще кто-то.

Я посмотрел вверх. Темнело, все устали. Но отказывать людям не стал, подозвал к себе Зайцева и тихо сказал:

— Давай последнюю, что репетировали в консерватории.

Он ухмыльнулся, достал из кармана кусок ткани и подвязал его, как косынку, кокетливо расправив концы под подбородком.

— Что ты веселишься, милый мой дедочек? — запел он, мастерски пародируя старушечий голос. — Что ты веселишься, лысый голубочек?

— А сто граммов водка, а сто граммов, Любка! А сто граммов ты моя, сизая голубка! — под хохот публики густо спел Вацлав.

— Ты куда собрался, милый мой дедочек? Ты куда собрался, сизый голубочек? — уморительно гримасничая, спел пухлый Лева.

— Да на фронт я, бабка, да на фронт я, Любка! Воевать с врагом пойду, сизая голубка! — ответил «бабке» серьезный, даже торжественный «дедочек».

— Если вдруг погибнешь, милый мой дедочек? Если вдруг погибнешь, сизый голубочек?..

Они пели песню, которую я немного переделал. Еще один вариант, интересно, какой по счету: десятый, двадцатый?.. В семидесятые годы эта песня была очень популярна, и пели её, что называется, кто во что горазд. Каждый придумывал свой текст, вкладывал свой смысл. Помнится, были варианты с профкомом, санаторием и ледорубом…

Слушал наших куплетистов и мне вспоминались совсем другие слова и совершенно другие люди рядом…

Наро-Фоминск, тот, послевоенный, восстановленный, и мы в гостях у родителей Валентины. Отмечали день рождения тещи. За длинным столом, во дворе, собралась вся родня. Народу много — тетки, дядьки, сестры с братьями — двоюродные, троюродные — да все! Тогда было принято знать «род», уважать родню и любить. И ведь действительно мы были родными — это впитывалось с молоком матери. Соседи тут же — как без них?

Тут же бегали ребятишки, визжа и смеясь. Как это было принято, после тостов и поздравлений, после пельменей, холодца, селедки под шубой и оливье, начались песни. Эта была любимой песней тещи, и они с тестем пели ничуть не хуже Зайцева с Капустой. С тем же «драйвом», как стали говорить позже, уже в двухтысячных.

— Что же тогда делать, милый мой дедочек? Что же тогда делать, лысый голубочек? — хитро глядя на мужа, пела теща.

— Спекулируй, бабка, спекулируй, Любка, спекулируй ты моя, сизая голубка! — густым басом отвечал тесть.

— А когда вернешься, милый мой дедочек? А когда вернешься, сизый голубочек? — удержаться и не подпевать было невозможно.

Мы с Валентиной и подпевали.

— Погуляем бабка, погуляем Любка, погуляем ты моя сизая голубка!

Помню, Валюша тогда положила мне голову на плечо, и посмотрела такими глазами, что я не удержался и крепко поцеловал её. Она вырвалась, смутилась и прошипела: «Ты что, люде же смотрят!», а я рассмеялся. Тогда думал, что всю жизнь так будем — вместе, держась за руку…

Парни пели, а я, глядя на них, вдруг вспомнил совсем другие строки: «Валя-Валентина, что с тобой теперь? Белая палата, крашеная дверь»… Душу скрутило, завязало в тугой узел. Где теперь моя Валя-Валентина? Что с ней? Здорова ли? Жива ли вообще?..

— Хватит ли нам денег, милый мой дедочек, хватит ли нам денег, сизый голубочек?..

Текст семидесятых был почти пророческим. К девяностым в песне появились куплеты про «делюгу», тюрьму и новых русских.

Все в нашей жизни было, и спекуляция, и торговля на рынке, и поездки за дешевым товаром в Китай. Был и шансон в кабаках — по всей ночи. И денег нам с женой часто не хватало. Все тогда так жили. Но у нас с Валей было то, чего не купишь ни за какие деньги — мы с ней были родными друг другу. Родными душами…

А Зайцев с Капустой под рев и хохот слушателей разошлись не на шутку!

— Ты когда вернешься, милый мой дедочек? Ты когда вернешься, лысый голубочек?..

— В день Победы, бабка, в день Победы, Любка! В день Победы ты моя сизая голубка!

И несколько раз повторили финальные строки песни:

— Кому войну надо? Никому не надо! Кому войну нужно? Никому не нужно!

После концерта нас долго благодарили, обнимали. хлопали по плечам.

— Наконец-то и к нам артисты приехали!

— А то как сироты тут — ко всем едут, да мимо нас!

Наконец, мы отправились на ночлег — к автобусу.

— Ну вы и дали прикурить! — Михалыч, от которого обычно не дождешься доброго слова, восхищенно смотрел на куплетистов.

— Да что мы-то? — Зайцев рассмеялся. — Это вон Коля все, его песня!

Я шел позади своей команды, слегка приотстав.

— Подождите пожалуйста! — окликнули меня.

Оглянулся и остановился, поджидая девушку с медицинской сумкой на плече.

— Вы простите, я, наверное, нескромно себя веду? Мне, вы уж поверьте, очень неудобно, неловко даже… Но вы такой талантливый, такой красивый! Давайте познакомимся, вы мне очень понравились! — сестричка, вопреки своим же словам, совершенно не выглядела смущенной, даже больше — она смотрела на меня с неприкрытым вызовом в глазах. — Меня вот Валей зовут. Валентиной, — представилась она.

— Валя? — переспросил я, вздохнув. — Идите спать, Валя, поздно уже.

И прибавил шагу, догоняя своих.

— Я вам писать буду, я вас обязательно найду! — прокричала она мне вслед.

— Ну и зачем поклонницу обидел? — дядя Ёся, похоже, имел глаза на спине.

То, что слух у него острый, известно всем и что язык как помело — тоже.

— И чем тебе девушка не понравилась? Имя у неё хорошее — Валя. Доброе имя, ласковое таки.

— Не та Валя, дядь Ёсь, совсем не та, — ответил ему.

— Ой-вэй, а сердце нашего командира таки уже зарезервировано? — Иосиф Самуилович понимающе покачал головой, но выводы сделал совершенно неожиданные:

— Тамара — да, просто амазонка! Этакая Брунхильда-воительница!

Я не стал ничего объяснять, возражать — что тут объяснишь?

Мы подошли к автобусу. Бабушкин первым рванул дверь на себя, но войти не успел — раздался грохот, что-то упало сверху. Тут же послышался стук. Кто-то был в автобусе и шарился в наших вещах.

— Ой-вэй! Мой заварочный чайник! — крикнул Иосиф Самуилович одновременно со звоном разбитой посуды.

Он схватился за сердца, покачнулся, и мне пришлось подхватить его, чтобы он не упал.

— Девятнадцатый век… антиквариат… мейсенский фарфор, — сокрушался он, едва шевеля побелевшими губами.

Бабушкин выхватил пистолет и первым влетел в автобус…