Утром Корзунов приехал проводить нас. Как всегда, Виктор Иванович был свеж, выбрит и подтянут — не смотря на раннее утро.

— Ну что, Николай, поездка важная. Это вот, — он протянул мне пакет, обернутый в серую почтовую бумагу, перевязанный бечевкой и проштампованный сургучом, — передашь генералу Еременко лично в руки. Едете на фронт, в четвертую ударную армию. Северо-Западный фронт. И осторожнее там, все-таки линия фронта, и хоть немцев гоним, но бои там идут серьезные.

— Есть быть осторожнее, — весело ответил ему, козырнув.

— Все шутишь, — Корзунов поморщился. — Давай только без этой твоей лихости. Она на сцене хороша, не на фронте.

Зайцев с Капустой — Господи, дай силы не ржать, когда произношу их фамилии рядом! — уже сидели в автобусе. Михалыч заехал за ними сразу из гаража.

— Ну что, Капуста, дадим прикурить немцам? — подначивал друга Зайцев.

— Там есть кому давать прикуривать, наше дело — запал зажечь, — ответил ему Капуста так спокойно, будто не на фронт ехали, а в санаторий.

— Запал зажечь — тоже серьезное дело, — не унимался Зайцев.

— Долго ли умеючи? — ответил Вацек так же уныло, как обычно.

— Лева, что хочу спросить… — я подсел к толстяку. — Тебя почему Львом назвали?

— Что, в сочетании с фамилией уши дерет? — тут же вскинулся Зайцев.

— Есть немного, — я не стал кривить душой.

Куплетист рассмеялся.

— Ты не представляешь, сколько меня в школе дразнили из-за имени. То «Заячий лев», то «Львиный заяц». А назвали в честь Троцкого. Отец с ним служил в Красной Армии когда-то — Троцкий первый нарком военмор был. Но — это еще задолго до профессуры, и до моего рождения.

— Что я имею вам сказать, — Иосиф Самуилович присел на соседнее место и повернулся к нам, положив руку на спинку сиденья, — едем мы в опасную близость славного города Торопец, а там наш таки очень любимый Михал Михалыч всю свою сознательную молодость провел. И что он имел мне сказать… — тут дядя Ёся сделал многозначительную паузу, подогревая наш интерес.

— Иосиф Самуилович, вам только кота за яйца тянуть, — сердито проворчал Зайцев.

— Ой-вэй, юноша, зачем так жестоко? — всплеснул руками дядя Ёся.

— Коты тоже люди, — пробухтел Капуста, сидевший рядом с нами, через проход.

Он сегодня был с тростью, сейчас держал её между ног, упираясь обоими руками в набалдашник.

— Когда старшие говорят, молодежь имеет свойство благодарно слушать и учиться, — Иосиф Самуилович со значением посмотрел на нас, потом глянул в сторону отсека с кроватями, где, сидя за столом, Зинаида Иосифовна что-то писала на листе бумаги авторучкой, которую забыл в автобусе в прошлую поездку Нагибин, и продолжил еще тише:

— Таки что мне имел сообщить наш водитель? А имел он сообщить, что от того места, куда мы едем, до партизанского соединения, где имеет счастье быть живым сын нашей оперной дивы, рукой подать. Но там сейчас бои, и партизаны в лесах, шесть соединений, а отрядов гораздо больше. Однако он обещал передать Ашотику, чтобы он был здоровеньким, письмо от нашей Зинаиды Ованесовны.

— Я так рад, что он жив, — я тоже посмотрел в конец автобуса, — Зинаида извелась вся, переживая за сына.

— Если сын на фронт пошел, то страдать не надо, — как-то по-особому торжественно продекламировал Зайцев.

— Пусть с наградой он придет, мама будет рада, — закончил куплет Капуста.

— Да ну вас, — я махнул рукой и передразнил:

— Крошка сын к отцу пришел и спросила кроха: «Что такое хорошо и что такое плохо?»… Экспромт — дело хорошее, но вы тему-то немного учитывайте, не на родительском собрании в школе выступать будем.

— Сидит Гитлер на березе, а береза гнется… Посмотри товарищ Сталин, как он пиз… ся! — пропел Зайцев, с вызовом глянув на меня.

— С неба звездочка упала, прямо Гитлеру в штаны. Полштанины оторвало, он кричит: «Конец войны», — пробубнил Капуста.

— Да ну вас, — снова проворчал я и махнул рукой на куплетистов.

Отвернулся к окну. Темно, до рассвета еще часа три. Автобус еле полз по дороге, то и дело останавливаясь возле постов. Еще из Москвы не выехали. Пропуск-вездеход открывал все дороги, но проверок он, к сожалению, не отменял — слишком уж у нас автобус «специфический». Спать не хотелось, заняться по большому счету было нечем, и я сам не заметил, как начал напевать:

— Эх, дороги… Пыль да туман, холода, тревоги. да степной бурьян. Знать не можешь доли своей: может, крылья сложишь посреди степей…

Иосиф Самуилович открыл футляр и хотел достать скрипку.

— Нет, — я покачал головой и прошел в конец автобуса, вернувшись с аккордеоном. — Эта песня под скрипку не пойдет.

Песня была моей любимой когда-то, мы её пели вместе с Валентиной, вечером, сидя на крыльце своего дома. Лето, теплынь, запах цветов в июльский травостой. И мы с ней — я с аккордеоном, она в простом ситцевом платье, с павлово-посадским платком на плечах — поем на два голоса.

— Вьется пыль под сапогами — степями, полями… А кругом бушует пламя, да пули свистят…

Иногда мне не верится, что когда-то у меня была другая жизнь. Порой кажется, что все то будущее, которое я уже прожил, мне приснилось — в кошмарном сне. Сейчас, здесь, во время войны, в непосредственной близости от фронта, я не мог понять, как могла развалиться страна, в которой — вот реально, без смеха — один за всех и все за одного? Плечом к плечу, сплотившись во время беды, и с одной песней на всех во время праздничного застолья?..

— Эх, дороги… Пыль да туман, холода, тревоги да степной бурьян. Выстрел грянет, ворон кружит, твой дружок в бурьяне неживой лежит. А дорога дальше мчится, пылится, клубится… А кругом земля дымится — чужая земля!

Аккордеон рыдал, заполняя салон звуком, не оставляя места для равнодушия, для безразличия…

— Край сосновый. Солнце встает. У крыльца родного мать сыночка ждет. И бескрайними путями, степями, полями — все глядят вослед за нами родные глаза.

— Зиночку расстроил, плачет, — прошептал дядя Ёся.

Капуста слушал хмуро, тяжелым взглядом уставившись на свою трость. Где он потерял ноги? Спрашивать я об этом, конечно, не буду, надеюсь сам расскажет. Или Зайцев проговорится, у него слова с языка слетают быстрее, чем он успевает подумать. Лева, в отличии от Вацека, слушал песню и лицо его светлело, взгляд стал рассеянным, будто смотрел он не на меня, а куда-то внутрь себя…

— Снег ли, ветер вспомним, друзья.…Нам дороги эти позабыть нельзя…

Дорога вилась по истерзанной земле, воронки, разрушенные дома, противотанковые ежи, еще не убранные с обочин. Ехали молча. Каждый думал о своем. Тихо всхлипывала Зинаида Ованесовна, держа в руках фотографию Ашота. На верхней кровати похрапывал Вова.

Дорога заняла весь день, в Калинин приехали уже по темноте. В прошлый раз на самолете с командующим ВВС куда быстрее вышло. Доложил в штабе о нашем прибытии, но ночевать решили в автобусе. В штабе к нам прикомандировали военного, его, как оказалось, специально послали нас встретить и доставить в штаб четвертой армии. Молодой политрук, самой обычной, рязанской, внешности. Стеснительный, легко краснеющий, конопатый, даже не смотря на зиму.

— Я Степа, — представился он и, покраснев, поправился:

— Политрук Бабушкин Степан Филиппович.

Ночевал он с нами, в автобусе. Михалыч раскочегарил печку так, что было даже жарко.

Капуста снял протезы, прислонил их к соседнему сиденью. Зайцев укрыл его полушубком и сам устроился на боковом сиденье в конце автобуса — напротив кроватей. Ему с его габаритами было неудобно, но Вову сгонять с верхней кровати не стали, ему там-то места не хватало, спал, поджав ноги. Ладно, не до удобств.

Следующий день тоже прошел в дороге, ехали на север, в сторону Ленинграда. Политрук Бабушкин, показывая куда ехать, совершенно изменился: в голосе появились стальные нотки, командовал четко, указания давал Михалычу детальные и точнейшие.

— Здесь мины, возьмите вправо, — распоряжался он.

Или:

— Сейчас через сто метров дорога разбита совсем. Воронки. Сворачивайте на проселочную, тут придется крюк делать, объезжать…

— Михалыч, делай остановку, — сказал я после четырех часов пути. — Не железный же.

— Да так-то прав ты, Коля, но хочется быстрее до места добраться, — ответил Михалыч.

— Да в чем вопрос? — подхватился со своего места Зайцев. — Давай я поведу?

— А ты умеешь? — наш водитель окинул рыхлого Леву взглядом, в котором читалось сомнение.

— А то! — хохотнул Зайцев. — Меня отец в театральный не пустил, скандал устроил. Мол, он уважаемый человек, серьезный ученый, филолог, знаток испанской литературы и испанского классического языка. И его сын вдруг фигляр — ну это мой покойный батюшка так выразился. Мол, поступаешь в ИФЛИ, и не жужжать чтобы. Ну я и поступил — на шоферские курсы. Это тоже престижно, — Зайцев криво усмехнулся. — Окончил, дали мне полуторку — разбитую, в хлам. Я её всю перебрал. Так-то мне нравится техника, но отец, когда я весь пропахший бензином, домой приходил, кривился. Нет, ну вот что за человек, а?

— Учитывая, что ты сейчас в ЦДРИ дверь пинком открываешь, отец дал добро на учебу в Вахтанговском училище? — предположил я.

— А куда ему было деваться? У него аллергия на запахи. Как в автобус или в машину садился, так сразу чихать начинал, а тут я — весь в бензине — Зайцев сел на водительское место, любовно погладил руль и сказал:

— Соскучился по баранке.

— Таки а что дальше ваш достойный отец делал с вашим образованием? — дядя Ёся не мог сдержать любопытство.

— Да что делал? Ходил на концерты с моим участием, — Зайцев помрачнел и уже совсем другим голосом добавил:

— Пока жив был… Сердце, — пояснил он, заметив вопрос в глазах дяди Ёси. — У меня то же самое. Наследственность хреновая.

— А Капуста? — не унимался Иосиф Самуилович. — Он то лет на десять старше тебя? Как вы с таким немножко заметным разрывом в возрасте друзьями стали?

— На двенадцать старше. Мне двадцать четыре, Вацеку — тридцать шесть. А друзьями… Его отец привел к нам, еще в тридцать шестом. Он тогда испанский преподавал на специальных курсах, с учетом диалектов каждой провинции, а Вацлав у него учился, ему жить негде было. Потом он в Испании был… Ноги там потерял. Как — не говорит. Рассказал только, что его вывезли во Францию. Там лечился, там же протезы ему сделали. Что он за человек и что пережил — я не знаю. Не простой, это точно. Но я и не спрашиваю. Он к отцу пришел, как раз на похороны попал. Ну а мне нужен был напарник на куплеты. Я предложил. Так и спелись. А так-то он просто друг.

— Ты просто баранку крути, — проворчал Михалыч. — Я спать. Коля, через два часа разбуди, — попросил он меня.

Потом прошел в конец автобуса и, согнав Вову с его «насеста», запрыгнул на верхний ярус кровати. Через минуту салон заполнил храп, больше похожий на рычание крупного хищника.

Следующие два часа мы «развлекали» Вову. Он был любопытен примерно так же, как пятилетний ребенок.

— А почему люди воюют? — задал он вопрос, на который у нас ответа не было.

— Потому что боятся, — нашелся Иосиф Самуилович. — Вот тебя когда бьют, тебе больно?

— Нет, — простодушно ответил Вова. — Я знаю, что такое боль, когда мы тол с пацанами выжигали и бабахнуло — уши сильно больно было. А так я вообще боли не чувствую. Вот, смотрите! — и он, схватив со стола нож, полоснул по краю ладони.

— Сдурел⁈ — заорал я, схватив его руку и сжал края раны. — Вова, ты как барабанить будешь?

Зинаида Ованесовна достала из аптечки бинт, быстро перевязала ему руку.

— Я не подумал про барабаны, — расстроился Вова.

— Думать — это таки очень полезное занятие, — заметил дядя Ёся, но, посмотрев на Вову, вздохнул:

— Только боюсь таки не совсем твоё.

— Вы поспать дадите, когда угомонитесь уже? — донеслось с верхней кровати.

— Ой, дядю Мишу разбудили, — снова расстроился Вова.

— Вова, бери свой маленький барабанчик, и пойдем новую песню выучим? — предложил я. — Только потихоньку.

— Хорошо, я пальцами слушать буду, — кивнул Вова.

Чтобы не мешать Михалычу отдыхать, мы прошли в начало автобуса, к кабине. Песню, которую я предложил, под барабаны было лучше всего исполнять — ритм зажигательный, четкий, исполнение должно быть таким же.

Я приложил руку Вовы к своему горлу и пропел мелодию. Вова, надо отдать ему должное, схватывал ритм на лету.

К нам подсел Капуста, внимательно слушая песню. Бабушкин, стоя у кабины, то и дело отвлекался от дороги и улыбался, бросая взгляды на нас с Вовой.

— Как-то летом на рассвете заглянул в соседний сад, там смуглянка-молдаванка собирает виноград. Я бледнею, я краснею захотелось вдруг сказать: «Станем над рекою зорьки летние встречать!», — пел я вполголоса.

Эта песня написана еще в сороковом году композитором Анатолием Новиковым. Он и поэт Яков Шведов подготовили «Смуглянку» для ансамбля песни и пляски Киевского особого военного округа. Посвящена она была герою Гражданской войны Григорию Котовскому. Капуста, оказывается, слышал эту песню и знал слова. Подпевал он с тем же унылым лицом, которое ну никак не сочеталось с зажигательной мелодией.

— Ой-вэй, Вацек, ты или улыбнись, или усы вверх закрути, — покачал головой дядя Ёся. — Даже если твоя фамилия нечаянно Капуста, это таки не значит, что она обязана быть кислой!

Тут я засмеялся, вспомнив анекдот про трусы и крестик, вот прямо один в один получилось! Но Иосиф Самуилович фыркнул, строго глянул на меня и громко спел припев:

— Раскудрявый клён зелёный, лист резной, я влюблённый и смущённый пред тобой. Клён зелёный, да клён кудрявый, да раскудрявый, резной! — потом посмотрел на Капусту и спросил:

— Разве немножко влюбленный имеет такое выражение лица?

Я с трудом сделал серьезное лицо и пропел дальше:

— А смуглянка-молдаванка отвечала парню в лад: «Партизанский, молдаванский собираем мы отряд. Нынче рано партизаны дом покинули родной, ждет тебя дорога к партизанам в лес густой»…

К припеву подключилась Зинаида Ованесовна, но прежде сказала:

— За молдаванку на сцене я петь буду.

Последний куплет пели уже вместе, я порадовался, что слова и мелодию все знают, хотя песня не была популярной. Её представят большой публике только в сорок четвертом году, именно тогда она начнет «греметь» на фронтах. Даже позабудется, что посвящена она героям Гражданской войны, из-за эмоционального настроя она станет не просто востребованной, но и своевременной.

— И смуглянка-молдаванка по тропинке в лес ушла, в том обиду я увидел, что с собой не позвала. О смуглянке-молдаванке часто думал по ночам… Вдруг свою смуглянку я в отряде повстречал…

Последний припев мы не спели — автобус вдруг повело влево и Зайцев с трудом затормозил.

— Да раз-йеть-ти ж твою медь! — выругался Михалыч, спрыгнув с кровати. — Помощничек, чтоб тебя!

Следующие полчаса меняли колесо. Дальше наше везение закончилось. Два раза попали под обстрел мессершмидтов. Приходилось прятаться в лесу, под деревьями. Михалыч успевал уйти под защиту леса, не задели ни разу. Но потом буквально на себе вытаскивали автобус из снега.

Михалыч посадил за руль Зайцева, а сам, вместе с нами, толкал сзади. Зинаида Ованесовна тоже взялась толкать, но Михалыч прогнал её.

— Совсем сдурела баба! — рыкнул он на нашу оперную приму. — Надорвешься, кто тогда петь будет?

Вова, который сначала толкал автобус с нами, спросил:

— А вам обязательно его толкать?

— Не понял вопроса, — проворчал Михалыч с надрывом.

— А я так могу, — и Вова приподнял автобус сзади — не намного, но хватило, чтобы я просунул доску под колесо.

Дальше пошло легче. Скоро мы уже сидели в салоне, потные, грязные, но довольные. Два раза пропустили колонны — вывозили раненых с фронта. Попадалась раскуроченная техника — как немецкая, так и наша.

По мере приближения к фронту нарастал тяжелый, надсадный гул артиллерии.

— Вот она, война, слышите? — произнес Бабушкин. — Линия фронта не устоялась еще. Мы наступаем, но рвано. Немцы могут выскочить в любой момент. Михалыч, ты сейчас внимательней, тут будет проселочная…

Но закончить фразу он не успел. Михалыч закричал:

— Немцы!