Народу собралось много — два полка за исключением тех, кто был на боевых вылетах. Сидели на стульях, стояли плотным кольцом вокруг аэродромного тягача, на котором нам предстояло петь и плясать. Кто-то взобрался на крышу нашего автобуса, который Михалыч перегнал поближе, кто-то взобрался на крыши автомобилей, стоящих неподалеку от взлетной полосы.

Концерт я начал с песни «Надежда». Потом пела наша прима, летчицы с душой аплодировали ей. «Милый мой дедочек» — здесь во время исполнения песни в плотной толпе зрительниц стоял дружный хохот. Выход гиревиков решили поставить после куплетистов.

Конферансье, как это само собой сложилось — Иосиф Самуилович. Он вышел вперед и объявил:

— Когда враг пришел на родную землю, в бой идут все! Мужчины и женщины, старики и дети! У каждого свой участок фронта, кто-то в небе, кто-то в море, а кто у станка или в поле, на тракторе. Но все мы, плечом к плечу, стоим стеной против фашистских захватчиков. Так было всегда, и так будет всегда — наш народ сплочен и един! А наш участок фронта — это песни, и наша цель — допеть до победы! — он помолчал, ожидая, пока стихнут аплодисменты и крики «Бей врага!», потом объявил:

— И сейчас будет песня и выступление наших богатырей! Сказку про Илью Муромца все знают? А про него не только сказки пишут, но и песни поют, — и отошел в сторону, пробубнив себе под нос:

— Русские, русские… Хотя… поскреби русского, — и махнул рукой.

Я удивился: что с ним сегодня? Не заболел ли? Обычно дядя Ёся на концертах более собран.

Но — Вова и Михалыч, обнаженные по пояс, с красными кушаками вокруг талии, с гирями в руках, вышли вперед. Мы заиграли — все: аккордеон, скрипка дяди Ёси, маленькая гармошка Вацлава Капусты. Пели тоже все, хором, но не «Богатырскую нашу силу», а песню, которую почти сутки репетировали в Москве.

— Застоялся богатырь, выходи в лесную ширь, хватит на печи лежать, пора силушку размять! — пели мы, а гири взлетали и опускались, перекидывались от Вовы к Михалычу и обратно. — темной тучей враг идет, смерть и горе нам несет. Точат острые клинки, наступают чужаки. Встанем крепкою стеной, примем этот грозный бой! Мы накажем супостата, ждет из страшная расплата!

На втором куплете песни каким-то невероятным кульбитом Михалыч оказался на плечах Вовы и гири теперь летали вверх и вниз.

— Соберемся брат за брата, ждет врагов в бою расплата! Их накажем мы мечом, нам преграды нипочем…

«Не простыли бы», — с беспокойством подумал я, уже на припеве.

— Время силе разгуляться, под напев Бояна драться, мы плечами поведем, вражью рать с земли сметем. Тяжкий гром ударит в щит, враг от страха задрожит. Наша удаль рвется в бой, защитим свой край родной!

Зрители хлопали, лица были радостными. Улыбки, смех. А у меня душу завязывало узлом. Сколько их останется в живых? Кто их них доживет до Победы? А кто сгорит заживо в самолете? Кто погибнет, прошитый очередью Мессершмита?..

— Дядя Ёся, дальше я. Объяви как-нибудь красиво. Мол, хотим поздравить летчиц с праздником, — попросил я нашего настройщика.

— Если опять девочек плакать заставишь, уши надеру, — сердито проворчал Иосиф Самуилович и пошел объявлять следующий номер.

Нет, он точно не здоров, надо будет дать ему отдых.

— Дорогие женщины! Этот праздник для вас, и эта песня про вас! — объявил дядя Ёся, снова удивив меня непривычной для него лаконичностью.

Водители, механики, заправщики — среди обслуги аэродрома были мужчины. Но летный состав и техники-механики в основном женщины.

Пальцы нажимали клавиши и кнопки, руки растягивали меха, я смотрел на зрительниц с платформы тягача и пел:

— Вчерашние школьницы, цвет со дворов, ушли добровольцами против врагов. Машины из дерева, ткань да струна, учебный биплан им вручила война. Кабины открыты, морозы секут, здесь нет парашютов, здесь бомбы везут…

Немного изменил аранжировку, у меня песня звучала более мягко, более мелодично, чем в оригинальном исполнении фольк-группы «Рать». Зрители буквально впитывали слова и звуки, стояла невероятная тишина.

— Кабины открыты и вражеский шквал, но девичьи руки сжимают штурвал. Ни толстой брони, ни надежных кабин, лишь рваный брезент среди черных глубин…

Словно расстроившись, солнце пряталось за тучи. На лица зрительниц легли тени.

— Сквозь пламя зенитов и бешеный бой девчонки вели свой безжалостный бой. Моторы глушили у самой черты, срываясь без звука с ночной высоты.

Я смотрел на зрительниц и видел: действительно, девчонки. О чем говорить, если командиру авиагруппы — майору Расковой — было на сегодняшний день всего лет тридцать. В моей прошлой жизни тридцать лет — это почти детский возраст. В тридцать лет девушки в том далеком двадцать шестом году даже о семье не всегда думают. Чаще живут в свое удовольствие, делают карьеру, танцуют в ночных клубах, посещают салоны красоты.

— Лишь ветер вращал, как зловеще гудел и враг в блиндажах от бессилья сидел. Прожекторы небо кромсают на части, зенитки забили огнем свои пасти. Любая искра и фанера сгорит, но в девичьем сердце стальной монолит…

Девочки, дорогие мои девочки… Действительно, вчерашние школьницы, многим бы еще в куклы играть! Им бы ходить на танцы, гулять бы по парку с парнем, радоваться букетику ромашек. Краснея, длиться с подружками переживаниями, рассказывать о первой влюбленности и первом поцелуе.

Они слушали мою песню и не плакали, но, глядя на них, плакать хотелось мне. Я не плакал, но был так близко к этому…

— Когда мне покажется, выхода нет, и руки опущены, меркнет весь свет, я вспомню девчонок из той эскадрильи — они без брони побеждали и жили, — я перестал играть и последний припев пропел очень чисто, высоко и в полной тишине:

— Ни толстой брони, ни надежных кабин, лишь рваный брезент среди черных глубин… Сквозь пламя зениток. их бешеный вой, девчонки вели свой безжалостный бой…

Аплодировали долго, но начали не сразу. Кажется, летчицы были какое-то время в шоке. Проживали и переживали песню. Я повернулся к своим и увидел, что дядя Ёся плачет. Капуста и Зайцев стоят хмурые. Зинаида Ованесовна то и дело прикладывает к глазам платок. Вова, не понимая, в чем дело, шмыгает носом. Не хватало еще, чтобы он заревел!

— Быстро собрались и продолжаем концерт! — скомандовал я. — Капуста, Зайцев, теперь ваша очередь. Давайте!

Иосиф Самуилович взял скрипку, но не удержался, проворчал тихонько:

— Ой-вэй, выжимать из людей слезу хорошо нищему на паперти, — и сердито посмотрев на меня, отвернулся.

— Ничего, сейчас парни смешить будут! — огрызнулся я и заиграл — весело, задорно.

— Зеленою весной под старою сосной с любимою Ванюша прощается, — запел Вацлав.

— Кольчугой он звенит и нежно говорит, — продолжил Зайцев и дальше Вацлав густым голосом:

— Не плачь, не плачь Маруся-красавица!

Припев куплетисты спели дуэтом:

— Маруся… молчит и слезы льет, от грусти… болит душа её! Кап-кап-кап, из ясных глаз Маруси капают слезы на копье. Кап-кап-кап, из ясных глаз Маруси капают слезы на копье.

Следующий куплет пел Лева:

— Студеною зимой опять же под сосной с любимою Ванюша встречается, кольчугой вновь звенит и нежно говорит, — и Вацек за Ванюшу:

— Вернулся я к тебе раскрасавица!

Слышался смех, возгласы зрителей, а парни пели:

— Маруся… от счастья слезы льет, как гусли, душа её поет! Кап-кап-кап, из ясных глаз Маруси капают, — Лева, — капают, — Вацек почти басом, — капают слезы на копье, — последнюю строчку вместе. — Кап-кап-кап, из ясных глаз Маруси капают… — Зайцев, — сладкие… — Капуста, — капают прямо на копье!

Закончив петь, куплетисты поклонились, но аплодисменты не смолкали и они еще два раза «выходили» кланяться.

Я кивнул Зинаиде Ованесовне. Иосиф Самуилович взял скрипку грациозно взмахнул рукой — смычок тронул струны.

— Где это было? Когда это было? В детстве, а может во сне? Аист на крыше гнездо для любимой свил по весне, — запела наша прима и её голос был совершенно не похож на голос Софии Ротару, пожалуй, моей самой любимой советской исполнительницы.

У нашей примы песня получалась другой, но ничуть не хуже.

— Чудился мне он и в странствиях дальних символом верной любви. Люди, прошу, не спугните случайно аиста вы…

В припеве мы с Вацлавом тихонько подпевали Зинаиде:

— Люди, прошу вас, потише, потише! Войны пусть сгинут во мгле! Аист на крыше, аист на крыше — мир на земле!

— Аист на крыше гнездо с аистенком ночью и днем бережет, ну а в том доме под крышей девчонка счастья так ждет. Люди Земли нашей светлой и чистой, — спела Зинаида, а я, углядев среди зрителей Нагибина, похвалил себя за то, что убрал из песни строчку про Нью-Йорк, Париж и Берлин, — верьте друг другу и мне! Аист на крыше, аист на крыше — мир на земле!

Как-то забылось про время, оно просто перестало существовать. Следующим был выход Иосифа Самуиловича.

— Хорошая работа, хорошая молва, Три друга — три пилота летали на У-2. Фанерный хвост и крылья, и очень тихий ход, но больше всех любили друзья свой самолет, — пел дядя Ёся так комично, с такой интонацией, что зрители невольно посмеивались. — Почти пешком по небу летят едва-едва, и раз — У-2, и два — У-2, и три У-2!..

— Служили три пилота, и первый молвил так: «Быстрей нет самолета, чем истребитель Як! Но пусть он шибче ветра, как сядет — погляжу, а мне четыре метра — и я уже сижу!», — зрители от души смеялись, на собственном опыте зная, что всё так.

— Служили три пилота, второй заговорил: «Грозней всех самолетов бронированный Ил. Но для ремонта тащат сырья ему вагон, а мне фанерный ящик — и весь готов ремонт!», — тут буквально грохнули от смеха мужчины-механики.

— Вот точно! — выкрикнул кто-то из них.

— Молоток и гвозди — все инструменты! — расхохотались с другой стороны тягача.

— И третий из пилотов, — продолжил песню Иосиф Самуилович, — добавил пару слов: «Грозней всех самолетов в бомбежке „Петляков“, но дело не простое — бомбежка на ходу, а я на месте, стоя, как хочешь — попаду!».

— Фашисты наших У-2 как огня боятся! — услышал я высокий девичий голос.

— Приказ: «По самолетам!» — и кончен разговор. И каждый из пилотов готовит свой мотор. И каждый из пилотов готовит свой У-2. Хорошая работа — хорошая молва!

И дядя Ёся поклонился слушателям, хлопали ему долго, кто-то свистел, кто-то кричал «Браво!» и «Уважили, товарищ артист!». И тут же: «А то этажерки, этажерки» — выкрикнули с обидой в голосе.

Надо было завершать концерт, но отпускать нас летчицы не хотели.

На нашу импровизированную сцену поднялась Раскова.

— Товарищи! Надо приступать к работе, и артисты устали, им тоже надо отдыхать, прошу уже расходиться, — начала она, но её перебили криком:

— Марина Михайловна, еще одну песню!

— Про любовь спойте! — крикнула какая-то девушка.

Её поддержали дружным криком:

— Про любовь! Про любовь!

— Про любовь до гроба! — выкрикнула совсем уж юная девочка.

«Да, — подумал я, — девочки — они такие девочки… Пусть война, пусть бомбы с неба падают, пусть ночные вылеты, но мечты — про любовь».

Я кивнул дяде Ёсе, заиграла скрипка, пронзительно, смеясь и плача. Эту песню мы с Иосифом Самуиловичем уже исполняли в общежитии, хотя он мне сказал тогда:

— Коля, в праздник я бы не стал её петь. Даже мне, старому еврейскому сухарю, душу щемит. А там перед женщинами таки выступать…

Летчицы замерли в ожидании.

— Над землей летели лебеди, — запел я, — солнечным днем. Было им светло и радостно в небе вдвоем. И земля казалась ласковой, и в этот миг, вдруг по птицам кто-то выстрелил, и вырвался крик… — у многих зрительниц тоже невольно вырвался вскрик.

— Что с тобой моя любимая, отзовись скорей, без любви твоей небо все грустней. Где же ты моя любимая, возвратись скорей, красотой своею нежной сердце мне согрей, — я подождал, пока Иосиф Самуилович закончит проигрыш, и перешел к следующему куплету:

— В небесах искал подругу он, звал из гнезда, но молчанием ответила птице беда. Улететь в края далекие лебедь не мог, потеряв подругу верную он стал одинок, — я пел и вспоминал, как мы слушали эту песню с моей Валентиной.

Валя, молоденькая, впечатлительная, рыдала у меня плече, когда я первый раз поставил на проигрывателе пластинку с песнями Евгения Мартынова, среди которых была и «Лебединая верность». Не мог успокоить её, утешал, гладил по волосам.

— Зачем⁈ Зачем стрелять в таких красивых птиц⁈ — сквозь слезы спрашивала она и, рыдая, добавляла:

— Они так любили друг друга, прямо как мы с тобой! Ты же мне тоже верный?

— Как лебедь! — убеждал её. — Я без тебя жить не смогу.

А смог… Живу без своей Валентины и песню сейчас пою снова для себя. И для неё — может, хоть во сне услышит мой голос и вспомнит мою любовь…

— Ты прости меня, любимая, за чужое зло, что мое крыло счастья не спасло. Ты прости меня любимая, что весенним днем в небе голубом, как прежде, нам не быть вдвоем. И была непоправимою эта беда, — продолжал я в звенящей тишине «зала», — что с подругою не встретится он никогда Лебедь вновь поднялся к облаку, песню прервал. И, сложив бесстрашно крылья, на землю упал.

Мелькнуло желание тоже сложить крылья и упасть на землю. Может, если умру еще раз. Увижу свою Валентину — там, на небе?.. Горло перехватило, голос сорвался, но я нашел в себе силы закончить песню:

— Я хочу, чтоб жили лебеди и от белых стай мир добрее стал. Пусть летят по небу лебеди над землей моей, над судьбой моей летите в светлый мир людей…

— Смотрите, журавли летят! — крикнул кто-то из летчиц.

Взгляды тут же поднялись в небо, послышались возгласы:

— Весна!..

— Журавли прилетели!..

Я тоже задрал голову и смотрел на журавлиный клин — так слезы не текли из глаз, так было почти нормально, почти правильно, почти как в мирное время.

— А про журавлей песню знаете? — выкрикнула высокая девушка в летной куртке и шлеме.

Она стояла в первом ряду и после каждой песни во время всего нашего выступления дольше всех хлопала в ладоши.

— Знаю! — ответил, глядя прямо на неё. — Только чур, в песне журавли улетают, — сразу предупредил, чтобы не было потом вопросов.

Я улыбнулся, накинул на плечо ремни аккордеона и заиграл. Про журавлей написано много песен, но спел почему-то эту:

— Время пришло, журавлиные стаи на юг летят, только я остаюсь… Люди, как птицы, о солнце мечтают. К нему хотят — я оставаться боюсь…

Вспомнил концерт, на который когда-то по большому блату достал билет. Вилли Токарев, кривоногий, полноватый, со смешными усами. На длинном носу квадратные большие очки, слегка затемненные. Волосы гладко зачесаны назад. Он выглядел немного нелепо, но как пел! Как он пел эту песню!

— Оторвите меня от земли, журавли, в солнечном свете вам так легко плывется, вам так легко поется, вам так легко смеются… Птицы курлычат, птицы в дорогу кличат, мне постоянно сняться крылья, чтоб к вам подняться, журавли…

Летчицы слушали и провожали взглядами журавлиный клин. Он все удалялся, становился меньше и скоро птицы казались точками где-то у горизонта.

— Солнце ушло — журавли улетели и вновь зима все пути замела, грустные песни запели метели и снова тьма мне на сердце легла… Что ж, журавли, вы летите туда, где теплей и светлей, не забудьте меня. Здесь холода и тревоги становятся злей и злей…

И снова припев:

— Оторвите меня от земли, журавли, в солнечном свете вам так легко плывется, вам так легко поется, вам так легко смеются… Птицы курлычат, птицы в дорогу кличат, мне постоянно сняться крылья, чтоб к вам подняться, журавли…

Когда мы раз десять поклонились на бис, когда собрали инструменты и спрыгнули с тягача, когда Вова буквально принял на руки нашу дородную приму, помогая ей встать на землю, зрители начали расходиться. Ко мне подошла Раскова.

— Спасибо за концерт. — сказала она и, глядя на меня очень серьезно, спросила:

— Николай, вы так молоды, но песни поете так, будто прожили длинную жизнь и много страдали.

Я посмотрел ей прямо в глаза и ответил, даже не покривив душой:

— Марина Михайловна, у вас каждая девочка пережила куда больше моего, не смотря на юные годы.

— Ну что, товарищи артисты, пойдемте обедать? — полувопросительно, полукомандно предложила Раскова. — Накормим вас вдоволь, специально меню для гостей повар в офицерской столовой изобретал.

— Дядя Ёся, я еще с прошлого обеда сыт, я больше не смогу затолкнуть в живот ни куска, — тихо сказал настройщику. — И в то же время обижать хозяев нельзя, ждали, готовились.

— Ой-вэй, нашел чем сломать голову, — усмехнулся дядя Ёся. — Ты имел несчастье забыть, что у нас есть Вова? Он покушает и за себя, и за маму ложечку, и за папу ложечку, и за бабушку ложечку. И за нас с тобой таки пара порций в него влезет. Наш Вова сделал бы счастье любой еврейской маме своим аппетитом, а уж сделать счастливым повара в офицерской столовой ему даже трудиться не придется. Главное, чтобы повар сделал счастливым Вову.

— Товарищ майор! — услышал я приятный женский голос и обернулся.

К нам подбежала девушка лет двадцати, такой невероятной красоты, с такими светлыми голубыми глазами, что я замер, открыв рот. Михалыч тоже. Капуста, в отличии от нас, равнодушно скользнул взглядом по её правильным чертам лица и пошел дальше, продолжая о чем-то беседовать с Зайцевым.

— Разрешите доложить, — она приложила руку к пилотке. — Военлет Жигуленко прибыла в ваше распоряжение.