В офицерской столовой нас уже ждали. Столы накрыты белыми скатертями, стаканчики с салфетками на каждом, рядом солонка, перечница. Подавальщица тут же принесла тарелки с рассольником. Есть я вроде бы не хотел, но, попробовав ложку, даже замер — рассольник был знатным! Сам не заметил, как съел всю порцию. Но когда передо мной поставили тарелку с фаршированными блинами, я едва устоял, такое искушение было!
— Спасибо, но в меня уже ни кусочка не влезет, — сказал я подвальщице и попросил:
— Вы Вове передайте мою порцию, он у нас любит кушать.
Она улыбнулась и унесла тарелку за соседний стол.
За чаем к нам подсела Раскова. Потом махнула рукой, приглашая присоединиться Евгению Жигуленко и еще одну девушку в синем комбинезоне.
— Инна, ты опять без перчаток работала? — Нахмурилась Раскова. — Думай немного, пальцы беречь надо!
— Марина Михайловна, ну в перчатках чувствительность не та! — возразила девушка. — Спасибо! — поблагодарила она подавальщицу, принимая тарелку рассольника.
— Самолеты готовят по ночам, — между тем рассказывала Раскова Евгении Жигуленко и мне. — К сожалению, почти все — вручную. Девушки работают в любую погоду, хоть дождь, хоть снег, а хоть и камни с неба вались.
— А хоть и бомбы, — прокомментировала Инна.
— Такое всего один раз было, и то не аэродром бобили, а рядом. Наши истребители быстро разобрались с мессерами, — одернула её Раскова.
— А мы тоже часто песни слушаем, — Инна повернулась ко мне. — Разные. Я Рио-Риту особенно люблю. А вы её знаете?
Я кивнул.
— А еще танцуем под музыку, правда кавалеров у нас нет, — она прыснула в ладошку, но тут же нахмурилась:
— Только грустно всегда. Сегодня танцуем, смеёмся, а завтра подруги то ли вернутся из боя, то ли не вернутся.
— Пусть все возвращаются, — тихо сказала Евгения Жигуленко. — А вы пели просто невероятно! — обратилась она ко мне. — Я раньше не слышала этих песен. А песня про лебедей… — она замолчала, потом, глядя мне прямо в глаза, без малейшего намека на лесть, серьезно, произнесла:
— Вам в пояс кланяться надо за такие песни.
Я смотрел в её бездонные прозрачные глаза и думал, что уж если кому и кланяться, то ей — за её жизнь, за её подвиги и за фильм «В небе ночные ведьмы», который она обязательно снимет после войны.
Провожали нас тепло, с собой буквально всучили ужин на вечер. И еще в подарок дали большую коробку шоколада. Шоколад у летчиков был всегда, даже в самые плохие времена. Я хотел отказаться, но Иосиф Самуилович посмотрел на меня так, что я прикусил язык.
— Ты мне скажи, Коля, какая еда будет лишней, если у нас с тобой имеется на воспитании этот счастливый мальчик, в котором росту два метра, а весу и того больше? — на одном дыхании высказал он мне.
— Да я же не спорю, — отмахнулся от него.
— Хороший концерт был, — устало заметила Зинаида Ованесовна.
— Зиночка, вы бы прилегли, с вашим-то давлением и такие нагрузки, — дядя Ёся заботливо проводил её в конец автобуса, к кроватям. Помог улечься, потом загнал Вову на второй ярус:
— Вова, сонный час! — четко произнес он.
Тот зевнул и полез наверх. Дядя Ёся растянулся тут же, на откидном диванчике возле стола.
— Девчонки такие все красивые, — мечтательно заметил Лева. — Я б на всех сразу женился бы!
— Даже все вместе они бы не понравились твоей маме, — ровно заметил Капуста, пожав при этом плечами.
Я сидел на переднем откидном сиденье и смотрел на дорогу. Она вилась перед нами, широкая, почти ровная. Иногда навстречу ехали машины, один раз проскакал кавалерист. «Он-то откуда здесь взялся?», — подумал я.
Михалыч вел ровно, почти не трясло на ухабах. Я сам не заметил, как начал напевать:
— Ничего на свете лучше нету, чем бродить друзьям по белу свету. Тем, кто дружен, не страшны тревоги, нам любые дороги доро-о-ги…
— Хорошая песенка, — заметил Михалыч. — Все хочу спросить тебя, Коля, где ты эти песни берешь?
— Из головы достаю, — ответил ему.
— Шел бы ты спать, носом уже клюешь. Устраивайся на сиденьях. Я там у девчонок, когда отлучался после концерта у Бершанской, доски выпросил. Положи между сиденьями и можно вытянуться будет. А то смотреть на вас без слез не могу, скукожитесь на этих сиденьях как цуцики. Ладно, ты малой, да и Вацлав — протезы отстегнул, сразу метр роста долой. А вот Леве-то каково спать?
— Разберемся, — я прошел дальше в салон, заглянул под сиденья — действительно, небольшие деревянные щитки. Положил на сиденья через проход, вытянул ноги и, укрывшись полушубком, заснул.
Дорога обратно прошла как-то легче, может, из-за погоды. Было тепло, на каждой остановке я выходил и старался подставить лицо солнцу. Как молоденький, радовался весне.
Дядя Ёся выспался, настроение у него было отличным, он снова балагурил, даже затеял перепалку с Михалычем. Потом достал скрипку и наиграл что-то мудреное. Наконец, убрал инструмент в футляр и повернувшись ко мне, как-то даже с претензией поинтересовался:
— Коля, таки я имею спросить: у тебя имеется песня, которую мы будем продавать Лёне Утесову? Я тут посчитал, нам не хватает для самолета Ашотика совсем немного…
— Всего лишь купить самолет! — расхохотался Лева Зайцев.
— Таки нет, надо всего собрать денег на одну плоскость, шасси и крэсло летчика! — с деланным возмущением ответил Иосиф Самуилович, но сам же рассмеялся первым.
— Я сейчас напою, вы запишите ноты, потом продиктую текст, — ответил ему, скосив взгляд на кофр с аккордеоном, но доставать инструмент не стал — так спою.
Я кашлянул, прочищая горло, и запел:
— Летят перелетные птицы
В осенней дали голубой,
Летят они в жаркие страны,
А я остаюся с тобой.
А я остаюся с тобою,
Родная навеки страна!
Не нужен мне берег турецкий,
И Африка мне не нужна.
Немало я стран перевидел,
Шагая с винтовкой в руке.
И не было горше печали,
Чем жить от тебя вдалеке.
Немало я дум передумал
С друзьями в далеком краю.
И не было большего долга,
Чем выполнить волю твою.
Пускай утопал я в болотах,
Пускай замерзал я на льду,
Но если ты скажешь мне снова,
Я снова все это пройду.
Желанья свои и надежды
Связал я навеки с тобой —
С твоею суровой и ясной,
С твоею завидной судьбой.
Летят перелетные птицы
Ушедшее лето искать.
Летят они в жаркие страны,
А я не хочу улетать,
А я остаюся с тобою,
Родная моя сторона!
Не нужно мне солнце чужое,
Чужая земля не нужна.
— Отлично! Как раз для Леонида, прямо слышу, как он поет эту песню, — дядя Ёся потер руки, в предвкушении. — Диктуй слова, — распорядился он, вытаскивая несколько нотных листов.
Я продиктовал.
Дальше за руль пересел Лева Зайцев, а Михалыч присел рядом с Капустой и они долго обсуждали что-то. До меня доносились обрыки фраз:
— Сережа такой серьезный, — говорил Капуста. — Он недавно назвал меня папой. За Андрейкой повторяет. Тот маленький, он сразу меня папой стал звать. Первое время все маму звал, потом привык так называть Амалию.
— А Левину бабушку он как зовет? — поинтересовался Михалыч.
— Тоже мамой. И продавщицу в магазине мамой назвал.
— Жениться тебе надо, Вацек, — посоветовал Михал Михалыч. — Трудно одному будет детей поднимать.
— Женятся по любви, а не из-за детей, — сказал Капуста, как отрезал.
Они какое-то время молчали, потом Капуста тихо произнес:
— Усыновить их хочу, но не знаю, будет ли это справедливо по отношению к их настоящим родителям. Думаю пока…
Ко мне подсел Иосиф Самуилович и очень многозначительно посмотрел мне в лицо.
— А этот человек, чтобы ему иметь язву желудка, точно доставит нам неприятности, вот вспомнишь потом предупреждение старого еврея! — вдруг невпопад сказал настройщик.
— Кто бы сомневался, — ответил я, сразу вспомнив о Набокове.
— Я таки поинтересовался, каким транспортом отправляются в Москву журналисты, и мне, ты только подумай, что сообщили? Мне сообщили, что летят они самолетом! Это надо же, какие удобства для такого мелкого человека! — не притворно возмущался настройщик.
— Дядь Ёсь, ну если бы только для него одного, — возразил ему. — Но там же еще фотограф с техникой, кинооператор — я видел, как концерт снимали. Может, еще люди были. Да и полетят не они одни, наверняка кто-то из начальства или командиров вызваны в Москву.
— Это да, в холостую никто самолет гонять не будет, — согласился со мной дядя Ёся, но тут же воскликнул:
— Надо было этого Набокова в Матросской тишине забыть! Желательно, в карцере! Вот попомни мои слова, к нашему приезду он напишет о нас кучу гадостей. И будет эта большая куча дурно пахнущих слов ждать нас по приезду напечатанными, в свеженьком номере газеты! А неприятности, которые за этим последуют, я таки даже не имею воображения, чтобы представить их по-порядку.
— Не каркайте, Иосиф Самуилович, — попросил его. — Еще один допрос у Берии будет явным перебором.
И я отвернулся к окну. Пошел дождь со снегом, хотя недавно еще ничего не предвещало перемены погоды. От хорошего настроения не осталось и следа.
Иосиф Самуилович как в воду глядел.
Не успели мы войти в общежитие, Василий Егорович, сразу на входе, протянул мне газету.
— Прочитайте на досуге, — сказал он. — Про вам пишут.
— Что, сильно плохо? — вскинулся Иосиф Самуилович.
— Нет, даже в комплиментарном тоне, но как-то гаденько и как-то подленько, — ответил комендант. — Все больше намеками, намеками, да такими, что душок остается после чтения. Впрочем, сами прочтете на четвертой странице, в самом низу. На весь подвал статья.
Интересно, Василий Егорович когда-то имел отношение к типографскому делу? «Подвалом» обычно газетчики называли нижнюю часть последней страницы газеты.
Мы уже шли за Вовой к лестнице, когда Василий Егорович окликнул меня.
— Николай, забыл сообщить, — громко сказал он, — тут товарищ Корзунов звонил. Приказал, чтобы как вернетесь с поездки, ты сразу к нему явился.
— Таки да, Корзунов первой неприятностью станет, — вздохнул Иосиф Самуилович как-то по особому горестно.
Газету Иосиф Самуилович развернул сразу же, как только вошли в комнату.
— «Артисты — фронту», — прочел он вслух. — Надо же, какое название торжественное.
— Дядя Ёся, вы не томите, читайте статью, — попросил его.
Зинаида Ованесовна сунула Вове свежее белье и отправила его мыться. Потом присела рядом со мной на кровать и тоже попросила:
— Иосиф, прчтите уже, что там такого про нас написал этот нехороший человек?
Иосиф Самуилович уже пробежал глазами первые абзацы и скептически улыбнулся.
— Таки начал «за здравие», — он скривился. — Красиво пишет.
— Дайте газету, — потребовал я.
Понимал, что сейчас чтение статьи настройщик превратит в театр одного актера. И точно, Иосиф Самуилович вместо чтения текста выдал следующий комментарий:
— Надо же, глубоко копает, шельмец! Какие исторические параллели проводит!
Я забрал у него газету и громко прочел:
— «Практика выступления артистов на фронте сложилась еще во времена империалистической войны и получила распространение в гражданскую. Два декрета Советской власти, принятых еще в тысяча девятьсот девятнадцатом году, предписывали творческим группам выступать на фронте с творческими концертами. После победы над интервентами и белогвардейцами, эта практика преобразовалась в шефство театра над Красной Армией. Например, почетной обязанностью Большого театра стала обязанность давать два бесплатных концерта в год — на День Красной Армии и на годовщину Октябрьской Революции»…
— Пока ничего плохого не сказал, — заметила Зинаида Ованесовна.
— Вся пакость обычно в конце, — ответил ей Иосиф Самуилович. — Ты, Коля, пропусти начало, там кроме пафоса ничего не будет.
— Имейте терпение, — отмахнулся от его просьбы. — Статья очень объемная, и лучше потратить лишние пять минут и прочесть всю, чем пропустить что-то, что может вылезти между строк, — я взял с тумбочки графин, плеснул воды в стакан, промочил горло.
— «Как известно, труппа Малого театра оказалась в июне сорок первого года прямо в зоне боевых действий. Они решили не отменять гастроли и фактически стали фронтовой театральной бригадой номер один. С самого начала Великой Отечественной войны жизненно необходима для укрепления морального духа, стойкости и единства армии и народа. Самый благодарный зритель — защитник Родины — достоин такого искусства, где говорилось бы о торжестве жизни, правды и справедливости. Да, действительно, жизнь не стоит на месте и предпочтения меняются так же, как меняемся мы сами. Актуальная пропагандистско-агитационная тематика сменилась русской и советской классикой — от Александра Островского до Дмитрия Фурманова»…
— Ой-вэй, Коля, вы имеете непрятность тянуть кота за хвост, — дядя Ёся всплеснул руками, практически вырвал у меня газету. — Высоко берет, там дальше пишет про Симонова, Корнейчука и Леонова, про то, как они пьессы играют на фронте. А вот здесь, — он ткнул пальцем в самый конец статьи, — про наше выступление в Матросской тишине. Отсюда читай.
Я нашел нужный абзац и прочел:
— «К сожалению, не все фронтовые агитбригады соответствуют высоким стандартам, заданным нашими мастерами. Вот, например, фронтовая агитбригада Огонек. Бригада нигде, практически, не зарегистрирована. О ней не знают во Всероссийском театральном обществе, о ней что-то отдаленно слышали в Центральном Доме Работников Искусства, их репертуар не утвержден Главреперткомом. Их внешний вид оставляет желать много лучшего. Выступают в неуставной воинской форме. Солистка поет перед нашими бойцами в потрепанном, старом концертном платье»…
— Что⁈ — воскликнула Зинаида Ованесовна.
Она вскочила на ноги и, жестикулируя, выдала гневную фразу на армянском языке. Потом продолжила на русском:
— Какой негодяй этот нехороший человек! А я его еще накормить старалась получше, как гостя нашей агитбригады. Это надо так не иметь совести! Сначала разделить со мной хлеб, а потом облить грязью!
— Таки да, — кивнул дядя Ёся. — Тут главное не платье, главное, чтобы песня не была потрепанной и брала за душу. Коля, там дальше еще кучерявее, и про твои песни. Читай!
Я сам торопился узнать, какой еще грязью полил нас Нагибин. Но «под монастырь»… точнее, под Каптиталину Ивановну нас он уже подвел. На самом деле эта статья была откровенным доносом, что самое страшное — публичным доносом. Но составлена красиво, рукой мастера, набившего руку на таких вот мерзостях.
Дальше читал быстро, очень быстро:
— «Вот, например, их выступление перед спецконтингентом, решившим своей крвью искупить вину перед нашей Родиной… Да-да, такие есть и таких очень много! Вместо того, чтобы мотивировать оступившихся, но вставших на путь исправления людей, артисты этой агитбригады исполняли репертуар, прославляющий „блатную романтику“. Более того, пели, используя жаргонные выражения. Вместо возвышения до высокого звания защитника своей Родины, концерт свелся до пробуждения низменных чувств. Как помочь этой агитбригаде? Все же, не смотря на такие отдельные срывы, люди там подобрались талантливые. И их выступления пользуются определенной популярностью. Думаю, Главреперткому нужно укрепить репертуар этой агитбригады произведениями высокого художественного уровня, усилить произведениями членов Союза писателей и Союза композиторов. Музыканты, танцоры, артисты цирка, театров и кино с первых дней Великой Отечественной Войны они бок о бок с бойцами Красной Армии. Их оружие — искусство! Все для фронта, все для победы»…
— Мастер… — сказал дядя Ёся с тем же выражением, с каким в Матросской тишине Корзунов произнес «суки конченые». — Зиночка, а сухари, которые мы предусмотрительно насушили перед новым годом, их Вова все съел, или, таки еще осталось?
— Отставить сухари! — я даже разозлился. — Мы не собираемся идти на поводу у этого писаки. Мы еще повоюем.
— Таки да, повоюем… в штрафбате… — совсем уж грустно заметил настройщик. — Коля, от этого, — Иосиф Самуилович взял газету, потряс ею перед моим лицом и тут же бросил на тумбочку, — от этого, Коля, уже не отмыться. За меньшее люди пропадали. Тем более, статья в центральной газете.
Он вздохнул, сел на кровать рядом с Зинаидой Ованесовной и обхватил голову руками. Певица обняла его, как ребенка, хотя я видел, что она сама нуждается в утешении.
— Встряхнитесь, — я посмотрел на часы. — Пять минут на сборы и идем к Корзунову в Политуправление. Вопрос надо решить быстро и раз и на всегда.