— Дорогие женщины, плакать в праздник не надо, — Иосиф Самуилович вышел вперед, раскинул руки, обращаясь ко всем слушательницам сразу. — В праздник радоваться надо, и смеяться в праздник тоже полезно! Таки ответственно вам заявляю, что наши ученые выяснили, таки пять минут смеха заменяют стакан сметаны, чтобы вам всем быть веселыми! А для вашего радостного настроения сейчас мы будем смеяться вместе — над песней и над врагом! Наши куплетисты исполнят для вам шуточную песню «Милый мой дедочек»!
Вацлав взял трость, согнулся, нахмурился, изображая дряхлого старика, а Лева надел косынку и состроил уморительную рожицу — ну вот прямо такая толстенькая, беспокойная старушка! Пели они ярко. Они даже не спели — они сыграли на сцене целый спектакль.
— Коля, песню про птицу ты спел хорошую, — тихо сказал мне дядя Ёся, пока Зайцев, отклячив зад и растопырив пальцы, ходил за Капустой со словами: «Что я буду делать, милый мой дедочек», — но не надо таких грустных песен, Коля, больше не надо! Девушки летают, как птицы, а ты им про убитых птиц поешь? Плохо, очень плохо не думать головой до того, как слово вылетит!
— Я сейчас еще одну спою, — сообщил ему, подумав: «Кто бы говорил?», — для этого концерта самое оно будет.
— Опять до слез девочек доведешь? — сердито нахмурился настройщик. — Ради Бога прошу, не надо!
— Нет, все в порядке будет, — успокоил его.
Подошел к Вове, взял его ладонь, положил себе на горло и напел куплет.
— Понял? — четко спросил его.
— Ага! — кивнул Вова и уточнил:
— Барабанить громко или спокойно?
— Громко, Вова, очень громко, — я похлопал его по плечу и помог выстроить тамтамы в ряд, поставил ему стул, сам встал рядом, поправив на плече ремень своего инструмента.
Куплетисты как раз закончили кланяться. Зрительницы хохотали, потом долго хлопали.
— И в завершении нашего концерта песня специально для вас и про вас, дорогие мои летчицы! — громко сказал я и кивнул Вове.
Вова просто невероятно чувствовал ритм. Конечно, для этой песни бы хорошее инструментальное сопровождение, но… чем богаты. Я растянул меха аккордеона. Зазвучала мелодия — быстрая, бодрая, почти маршевая. Запел сильно, быстро:
— В темноте из пасти ада русская летит армада! И готовы умереть мы, в бой идут ночные ведьмы! — после первыъ слов песни наша «небесная публика» оживилась, послышались отдельные возгласы: «Девочки, это правда про нас!». — За спиною фронт, и летят вперед, скрывшись ото всех. Где-то снизу враг ощущает страх, ждет, оцепенев. Бомбы к цели летят, неся смерть, их не виден след, за спиною фронт и летят вперед, скрывшись ото всех. Всадници из тьмы! Слыша в небе рев враг сбегает прочь, словно от чумы!..
Женщины и девушки слушали, замерев, по лицам было видно, что стараются не пропустить ни слова. Эту песню я сам, в той моей жизни, которую уже стал понемногу забывать, услышал совершенно случайно. Уже давно не работал, и аккордеон брал только для того, чтобы сыграть своей Валентине, или когда кум подбивал под стопочку беленькой «вспомнить молодость». А песня… я её слышал в исполнении русского музыканта, мульти-инструменталиста Олега Абрамова. Причем наткнулся на ролик, когда забил в поисковике запрос: «Ночные ведьмы». Удивился, что это за «Радио Тапок»?
Кликнул по ссылке и… слушал песню раз пять подряд. Потом посмотрел фильм, тот, старый, советский, снятый Евгенией Жигуленко — и снова слушал песню. В силу возраста не следил за новыми веяниями в музыке, да и что там следить, попса — она и есть попса. Но и Олег Абрамов, и его творчество стали для меня открытием. Что и говорить, песни семидесятых, восьмидесятых, девяностых и даже нулевых годов я знаю куда лучше, чем те, что стали петь в десятых-двадцатых годах двадцать первого века…
Эмоции слушательниц зашкаливали, но когда я запел припев, летчицы повскакивали с мест, послышался сначала гулкий рокот, какой бывает, когда перебрасываются фразами множество людей, потом рокот перешел в крики.
А я пел:
— В глубины ада унесет врагов с собой женский гвардейский полк пятьсот восемьдесят восьмой! Темной ночью на окопы налетят и сбросят бомбы, затаились в небе где-то, их всегда лишь ждет победа, — песня сложная, но в голове у меня звучала настоящая инструменталка и пел я под неё. — В небе слышен рев, враг оцепенел, но молчит радар, всадницы из тьмы разбудили смерть, нанеся удар, — в оригинале было слово «всадники», но я на ходу заменял мужской вариант женским. — Враг падет у сожженных домов и госпиталей… — и тут я буквально в последний момент сообразил заменить слово «монастыри», мельком подумав, что не стоит давать очередной повод для очередного доноса, — … среди пустырей. И, скрывая слезы, родина их ждет, своих дочерей…
Когда запел второй раз припев, девушки кричали «Ура!», аплодировали, не жалея ладоней. И я, разделяя их эмоции, выкладывался, выворачивал душу на изнанку:
— В глубины ада унесет врагов с собой женский гвардейский полк пятьсот восемьдесят восьмой!
На Бершанскую посмотрел уже когда заканчивал петь, на последних строчках:
— Темной ночью на окопы налетят и сбросят бомбы, — Бершанская сидела с таким светлым лицом, что на миг показалось, будто от неё исходит сияние. Её брови не сжимали лоб в морщину, глаза стали ясными. И… по щекам текут слезы или мне кажется?
— Затаились в небе где-то, их всегда лишь ждет победа!..
Вова самозабвенно стучал по тамтамам, его ладони мелькали, как птичьи крылья.
За что я люблю свою команду: они всегда схватывают тему, что называется, «на лету». Последние строки я повторил три раза, и три раза со мной пели все мои «Огоньки»:
— В темноте из пасти ада русская летит армада! И готовы умереть мы! В бой идут ночные ведьмы! И готовы умереть мы! В бой идут ночные ведьмы! И готовы умереть мы! В бой идут ночные ведьмы!
Рев, овации, крики… Я полностью разделял восторг публики. Да, артист зажигает зал, но и благодарные зрители дают артисту такую энергию, что буквально пьянеешь. И представлять более благодарных слушателей невозможно!
Летчиц аплодировали стоя.
Командир полка, в порыве вскочила, в два шага преодолела расстояние от своего места до низенькой сцены и обняла меня.
— Спасибо, мальчик! Спасибо тебе, родной! — горячо прошептала Бершанская. — Не думала, что могу плакать из-за обычной песни, но ты нашел необычную! Спасибо, Коля! Вот только наш полк не гвардейский, — заметила она, отстранившись.
— Ну — это пока, — я улыбнулся. — Обязательно станет, — уверил её.
Больше ничего сказать не успел. Кто-то в толпе крикнул:
— Девочки! Качать его!
И все. Дальнейшее помню, как в тумане: меня обступили летчицы, подняли на руки, я влетел в воздух раз, другой, третий. Каждый раз душа, казалось, вылетала из тела…
Когда встал на ноги, меня покачивало, лицо горело, уши, наверное, стали свекольными по цвету — их просто жгло!
— Вы так красиво краснеете, — сделала «комплимент» девушка, одновременно похожая на Евгению Симонову в фильме «Обыкновенное чудо» и Екатерину Шпицу, какой она снялась в сериале «Полярный».
Эта миловидная шатенка смотрела на меня так, как главная героиня сериала «Полярный» Полина смотрела на «последнего честного мента» Нуждина — исключительно в его фантазиях. Ме лицо заполыхало еще больше, но, к счастью, девушку оттеснили другие летчицы. Каждая старалась обнять меня, пожать руку. А уж слов благодарности я выслушал столько, что на всю оставшуюся жизнь хватит!
— Отставить! — скомандовала Бершанская. — Парень после концерта на ногах не стоит, а вы его затискали совсем. Проводить товарищей артистов в столовую и накормить.
Я бросил на неё благодарный взгляд, она понимающе кивнула в ответ.
— И вот что, товарищи летчицы, — продолжила она звенящим, металлическим тоном, — эта песня спета вам авансом. Вы сделали пока еще только несколько вылетов. И подтвердить право на собственную песню вы должны своей ежедневной боевой работой. А теперь марш обедать!
Обедать шли под песню. Летчицы хором пели:
— В темноте из пасти ада русская летит армада! И готовы умереть мы, в бой идут ночные ведьмы!
Уже сидели в столовой, когда меня попросили продиктовать весь текст. Я диктовал, не забывая наворачивать борщ. Сто лет не ел нормальной пищи, постоянные каши — перловка и пшенка — изрядно поднадоели, даже с тушенкой. А этот борщ из кислой капусты показался мне просто невероятно вкусным! Но когда на второе передо мной поставили тарелку гречки с котлетой, то я даже закрыл глаза от удовольствия. Как же это вкусно!
— Спасибо, девушки! — поблагодарил летчиц.
На другом конце стола послышался смех. Посмотрел туда — дядя Ёся рассказывал одесские байки и его возгласы «таки да» и «ой-вэй» доносились до моего места. Еще разобрал фразу: «Как-то у нас в Одессе на Привозе» и хмыкнул: кто о чем, а вшивый о бане!
Вообще-то вниманием никого не обделили, вокруг каждого члена нашей команды собрались человек по десять девушек.
Зинаида Ованесовна восседала за столом рядом с командиром полка и они с Бершанской увлеченно беседовали. Потом Зинаида Ованесовна достала фотографию сына. Мог и сам догадаться, что темой разговора был Ашотик.
Вацлав спокойно принимал знаки внимания, но, как я отметил, сегодня он не сильно напоминал «кислую капусту».
А вот Лева просто купался во внимании женщин! Сиял, как начищенный самовар, но моментами улыбка сползала с его лица — видимо, вспоминал маму с бабушкой.
Михалыча в столовой не было, а я и не заметил, когда и куда он отлучился. Надо будет попросить его, чтобы предупреждал об отлучках.
Но больше всего внимания досталось Вове. Он горой возвышался над стайкой девушек и женщин, облепивших его со всех сторон. Я улыбнулся, заметив, что ему спешат принести добавки — уже не в первый раз, кажется.
— Девочки, налейте наркомовские нашим артистам! — скомандовала Бершанская.
— Ни в коем случае, нам сегодня еще один концерт петь!!! — почти выкрикнул я.
Подумал, что меня свалит с ног — абсолютная непереносимость спиртного, что я уже выяснил, когда меня выловили из воды в Керченском проливе. У Левы — больное сердце, а как отреагирует организм Вовы на спиртное, этого я даже предположить не могу. Хотя, учитывая его габариты, ему эти наркомовские будут что слону — дробина. Но вот его детская психика…
— Ой, а у нас есть компот из сухофруктов! — мне пододвинули полный стакан компота, я хотел поблагодарить, но наткнулся на такой взгляд, что кровь прилила уже не только к щекам.
— Я — Лена, — представилась девушка, та самая, похожая на Симонову и Шпицу. — А вы можете спеть про любовь? Вот только для меня? Просто у меня сегодня день рождения.
И она подала мне гитару.
— Ленка, дай человеку поесть! — одернула её товарка.
— Да почему же, спою, — я улыбнулся, тронул струны. — Пусть будет подарок на день рождения!
Песню специально не выбирал, просто она настолько в свое время «навязла», что я порой — в той жизни — неделями не мог отвязаться от неё.
— Нынче твой День Рождения, на тебя я гляжу, и тебе с восхищением пару слов я скажу. Пусть тебя, моя женщина, не тревожит печаль, я сегодня торжественно поднимаю бокал, — спел я, глядя в глаза именинницы. — За глаза твои карие, за ресницы шикарные, за осиную талию и улыбку усталую…
У летчицы Лены все было в наличии: и карие глаза, и густые, шикарные ресницы, а талия, стянутая армейским ремнем, была настолько тонкой, что легко можно обхватить двумя руками.
— За твои руки нежные, и за ласки безбрежные, за тебя, моя женщина, поднимаю бокал!..
Она смотрела на меня такими глазами, с таким выражением лица, явно воспринимая песню буквально на свой счет, что я запоздало сообразил: песенку крокодила Гены из мультфильма спеть было бы безопаснее.
— Часто думаю по ночам, если был бы я богат, все бы бросил к твоим ногам за один только взгляд, — взгляд Лены стал еще горячее. — Все рубины и жемчуга, и презренный металл — все тебе, моя женщина, я клянусь, бы отдал…
— Отдайте мне свое сердце, — прошептала именинница.
Старшая подруга отвесила девчонке подзатыльник и прошипела:
— Ленка, уймись! — и тут же обратилась ко мне, заметив, что я сбился:
— Продолжайте, пожалуйста, не обращайте внимание на эту ш… дуру, — и она бросила взгляд, полный осуждения, на разбитную подругу.
Я продолжил:
— Если вдруг я судьбу мою оборву с полпути, я твою фотографию схороню на груди. Если б даже в бою пришлось мне собой рисковать, знаю я, за что жизнь свою мне не жалко отдать, — я так же нагло уставился на именинницу, но оказалось, что смутить эту девицу не так просто, она буквально расцвела под моим взглядом. Я переключил внимание на другую летчицу, девушку не яркую, угловатую, которая сидела спокойно и равнодушно уплетала гречку.
— За глаза твои карие, за ресницы шикарные, за осиную талию и улыбку усталую, за твои руки нежные и за ласки безбрежные, за тебя моя женщина поднимаю бокал!..
Песня закончилась, но интерес Лены вместе с ней не пропал. Она бухнула на стол планшет, открыла и вытащила оттуда свою фотографию. Быстро написала что-то карандашом, достала помаду, подкрасила губы и поцеловала обратную сторону фотографической карточки, оставив на картоне красный оттиск. После этого протянула фото мне.
— Это чтобы на груди было, когда умирать будете! — воскликнула она на полном серьезе.
Тут я расхохотался.
— Типун тебе на язык, моя прелесть!
— С мою задницу типун, — добавила одна из слушательниц, весьма дородная женщина с большим бюстом и широкими бедрами. — Язык у тебя, Ленка, поганый. Как скажешь что, так обязательно сглазишь!
— Ой, да тебе-то чего бояться, — огрызнулась Лена. — Ты механик, ты на земле, что с тобой может случиться.
— Болтаешь много, — проворчала женщина-механик, но Лена уже потеряла к ней интерес.
— Ой, а давайте все вместе сфотографируемся? Там же фотограф у Расковой уже второй день. Для газеты фотографируют, — спохватилась она. — И у меня будет ваш портрет, — Лена взяла меня за руку и потянула за собой.
— Обязательно сфотографируемся, — пообещал ей, выдернув руку, — только компот сначала допью. И обедать не закончили, — я кивнул в сторону Вовы, который доедал (простите за каламбур) третью порцию второго.
Вообще-то я не приветствую наглость ни в какой форме, и уж тем более, не извиняю наглость только потому, что наглеет женщина. Эта Лена была редкостной нахалкой! Но — весьма симпатичной и, как я понял, избалованной мужским вниманием, которого ей здесь, в женском полку, остро не хватало…
Концерт для пятьсот восемьдесят шестого и пятьсот восемьдесят седьмого полков нам предстояло дать прямо на аэродроме, на площадке между самолетами. Фотографировались там же: наша фронтовая бригада «Огонек» в полном составе и девушки из пятьсот восемьдесят восьмого. Они хотели остаться и на этот концерт, но Бершанская скомандовала:
— Немедленно всем спать! Ночью вылет.
Возражать ей никто не посмел, только Лена сначала приотстала от подруг, потом развернулась, подлетела ко мне и припала к моим губам. Более горячего поцелуя я и представить не мог! И тут же невольно сравнил этот поцелуй с поцелуем Тамары. Невеста, доставшаяся мне «в наследство» от настоящего Коли Шестакова совсем не умела целоваться. Её поцелуй тоже был горячим, но при этом каким-то детским, невинным, что ли? И тут же с горечью понял, что совсем не помню, как целовала меня моя Валентина…
Но опомнился и с трудом отстранил девушку от себя.
— Беги давай, — подтолкнул её в сторону удаляющихся подруг.
Она, было, пошла, но оглянулась и прокричала:
— Коля! Любимый! Пиши мне!
— Ой-вэй, как нехорошо получилось, — покачал головой Иосиф Самуилович, потом кивнул в сторону.
Я посмотрел туда же и едва не выругался: возле одного из самолетов стоял Нагибин и, гаденько улыбаясь, строчил что-то в своем репортерском блокноте. Точно, девушки же сказали, что фотограф от газеты, а это значит, что с ним приехал журналист. В Москве газет много, но надо же так совпасть, что репортаж о летчицах делают для «Красной Звезды»?
Когда к нам присоединился Михалыч, я не заметил. Вроде бы не было его и вот он тут, стоит, как ни в чем не бывало. Иосиф Самуилович глянул на него и тихо сказал:
— Ширинку застегни, — причем произнес это тем же тоном, что и товарищ Саахов свою знаменитую фразу «шляпу сними».
Михалыч вдруг смутился, отвернулся, привел одежду в порядок. Я удивился, почему он без полушубка? Да, день теплый, но не настолько, чтобы шастать в гимнастерке.
Иосиф Самуилович точно читает мысли!
— Он в мороз в проруби купается, — сообщил он мне. — И еще в Колымской экспедиции участвовал, перед прокладкой Колымской трассы.
Надо же, каждый раз узнаю о своих товарищах что-то новое. Михалыч оказывается человек очень не простой!
К нам подошла командующая авиагруппой Марина Раскова. Подумал, что она бы вполне могла сняться в фильме «Тихий дон» или «Хождение по мукам» — настолько «русской» была её внешность. Вживую Раскова оказалась куда ярче, куда красивее, чем на фотографиях, которые я рассматривал часто и подолгу. Лез в интернет после каждого просмотра фильма «Ночные ведьмы». И читал про эту женщину тоже. Её жизнь — готовый сценарий для фильма.
Но когда она поздоровалась и заговорила, я был не только поражен её харизмой, но и понял, что у людей из будущего пропала жажда жизни.
Та жажда жизни, которая толкает совершать беспосадочные перелеты от Москвы до Дальнего Востока; прыгать с парашютом в тайгу и выживать там десять дней; добиваться приема у Сталина и получить разрешение организовать женские полки в авиации…
Та жажда жизни, которая заставляет не просто смотреть в Космос, но сделать мечту явью и, в ракете перед стартом воскликнуть: «поехали!»…
С песнями в блокадном Ленинграде выйти на субботник и расчистить город от зимних завалов…
Считать жизнь ярким подарком, жить её жадно, и писать песни, которые начинаются со слов: «Я люблю тебя, жизнь»…
Глядя на эту женщину в военной форме, с толстой косой вокруг головы, я вдруг осознал: сейчас, даже не смотря на войну, эти люди живут на полную катушку, а мы там, в своем удобном, обустроенном и «развитом» будущем — выживаем.
И мечты наши вертятся только вокруг материального…