— Планы изменились, в Лефортово не едем. Решили, что концерт сначала пройдет в «Матросской тишине», — сообщил Корзнов вместо приветствия. — Товарищ журналист едет с нами, будет писать статью в «Красную звезду». И, вот еще что… — н взглянул на Зинаиду Ованесовну. — Вам лучше остаться дома. Сами понимаете, место такое… — он пощелкал пальцами в воздухе, подбирая слово, но так и не подобрал, просто махнул рукой. — А в женском корпусе решили отдельный концерт не давать.

— Нехорошо женщин так обделять перед праздником, — рассердилась наша прима.

— В следующий раз, дорогая Зинаида Ованесовна, в следующий раз обязательно выступим перед женщинами. — Корзнов галантно склонился к её руке, поцеловал и, взяв под локоток, проводил назад, в общежитие.

Когда он вернулся, мы уже были в автобусе, только Нагибин топтался снаружи, поджидая старшего политрука. Не знаю, что чувствовал он на самом деле, но вошел после Виктора Ивановича с видом оскорбленной невинности и сел передо мной.

И по поводу Нагибина я как в воду глядел! Хотя он вел себя при Корзунове потише, все-таки не преминул пропустить пару шпилек — в мою сторону. Я проигнорировал, не обращая на него внимания, но когда Нагибин сказал Вове:

— Перестань барабанить, животное, — и брезгливо скривился, я отреагировал мгновенно: схватил его за шиворот, впечатал лицом в стекло — это заняло секунду.

Звук получился смачным, у журналиста из носа потекла кровь. Он прижал руки к лицу и завопил:

— Ты мне нос сломал!

— Я тебе еще шею сломаю. Животное — это ты, — сказал тихо, но тон был таким, что Нагибин вскочил и подбежал к Корзунову.

— Виктор Иванович, мне угрожают убийством! — срываясь на визг, выкрикнул он.

— Разве? Я ничего не слышал, — ответил политрук равнодушно. — Вы бы нервишки в порядок привели, товарищ журналист, а заодно за словами бы последили.

Этого оказалось достаточно, до конца поездки Нагибин больше не сказал ни слова. Сел отдельно и демонстративно смотрел в окно.

Пока ехали, старший политрук сделал короткий инструктаж:

— Вы все знаете, что Мехлис сейчас на Крымском фронте, его обязанности пока исполняет Щербаков. Александр Сергеевич выступит перед спецконтингентом с речью. После этого выступите вы. И когда закончите, после моих слов — я выступлю с завершающей речью, нужна будет какая-нибудь легкая, но мотивирующая музыка. Просто чтобы шла фоном. Николай, подберешь что-нибудь?

— Не волнуйтесь, Виктор Иванович, сделаем, — ответил уверенно, но сам задумался: не Бетховена же играть?

Ладно, по ходу дела разберусь. Сначала надо посмотреть, как пройдет концерт, как будет реагировать эта, что уж осторожничать со словами, специфическая публика, и вообще — какой будет общая атмосфера.

Щербаков приехал почти одновременно с нами. Рядом с автобусом у КПП остановилась обычная «Эмка», за рулем водитель, скорее всего, по совместительству он же и охранник. Вместе с Щербаковым к нам подошел его референт, такой лощеный, московский молодой человек, в ладно подогнанной военной форме без знаков различия.

Нагибин сразу бросился к нему с блокнотом наперевес.

— Вениамин, приветствую! — и он попытался приобнять знакомого.

Но референт отстранился и, нехотя, вялой котлеткой, протянул руку журналисту.

Первый секретарь Московского горкома пожал Корзунову руку и слегка пыхтя, попытался быть демократичным.

— Я мог бы на машине проехать, допуск есть, но я — как все. Так что, товарищи артисты, прошу не смущаться и не выделять меня.

Щербаков был не сильно толстым, скорее очень плотным. В принципе, приятный на первый взгляд человек, такой сильно повзрослевший ботаник. Но мне он показался очень уж похожим на сына одного прокурора с птичьей фамилией, и вся его «приятность и обходительность» показались напускными. Не знаю, может, действительно мешаются неприятные ассоциации из моей прошлой жизни?

Михалыч с автобусом остался за стенами этого мрачного места.

— Не нравится мне этот ваш концерт, — хмурясь, проворчал он, подавая нам инструменты.

Иосиф Самуилович посмотрел на ворота и пробормотал себе под нос:

— Оставь надежду всяк сюда входящий…

Но Капуста услышал его слова. Он бросил взгляд на окошко в воротах, подхватил гитару, и только потом, не обращаясь ни к кому конкретно, заметил:

— Да уж, надежды за этими стенами оставлено столько, что и не сосчитать.

В актовом зале клуба «Матросской тишины» было яблоку негде упасть. Заключенные сидели на скамьях плотно, охрана стояла вдоль стен, бдительно следя за «порядком». На сцене стол, стулья — не по центру, ближе к краю, чтобы не мешать нам выступать.

Концерт открыл начальник тюрьмы.

— Граждане, вы знаете, для чего мы здесь собрались. Все слышали приказ товарища Сталина «Ни шагу назад». А кто не слышал, тем зачитали — здесь же, в этом зале. Сейчас перед вами выступит первый секретарь московского городского комитета ВКПБ товарищ Щербаков. Прошу вас, — и он захлопал в ладоши.

В зале раздались жидкие хлопки, но лица «зрителей» были хмурыми, в лучшем случае — равнодушными. «Да, разогреть эту публику будет сложно», — думал я, пока секретарь горкома говорил о войне, о победе над фашистами, о том, что вся страна сейчас рвет жилы, чтобы выбить врага с территории Советского Союза.

После нам надо было исполнить пару патриотических песен и я, плюнув на домашние заготовки, пошептался со своими.

— В этом что-то есть, — согласился со мной дядя Ёся.

— Добре, — кивнул Капуста.

— Кошелек бы не сперли, пока про проходу мим них шли, — Лева Зайцев проверил карманы.

— Ой-вэй, Лева, имею сказать, что в этом зале половина людей не знает словосочетания «Воровская малина», — нахмурился Иосиф Самуилович. — Ты что, сам не видишь, нас будут слушать сегодня враги народа?..

Но — вышли на сцену и хором запели, оборвав разговор на полуслове:

— Дан приказ ему на запад, ей в другую сторону. Уходили комсомольцы на гражданскую войну. Уходили, расставались, покидая тихий край. «Ты мне что-нибудь, родная, на прощанье пожелай»…

Я не зря решил начать с этой песни, всем известной и, что главное, всеми любимой. Лица в зале светлели, у пары зрителей в первых рядах шевелились губы, видимо, тихо подпевали.

— И родная отвечала: «Я желаю всей душой если смерти, то мгновенной, если раны — небольшой. А всего сильней желаю я тебе товарищ мой, чтоб со скорою победой возвратился ты домой», — я пел, иногда поглядывая в сторону стола: Корзунов что-то тихо говорил начальнику тюрьмы, тот кивал головой, как китайский болванчик.

— Он пожал подруге руку, глянул в девичье лицо: «А еще тебя прошу я — напиши мне письмецо»…

«Надо будет Тамаре написать», — вдруг невпопад подумал я, только сейчас сообразив, что одной строчки на открытке очень мало для девушки, которой, скорее всего, никто кроме меня не пишет.

— «Но куда же напишу я, как узнаю я твой путь?» «Все равно, — сказал он тихо, — напиши куда-нибудь!»… Дан приказ ему на запад, ей в другую сторону, уходили комсомольцы на гражданскую войну…

Лица зрителей были совсем другими, когда мы закончили петь песню, лучшим исполнителем которой, на мой взгляд, был наш «добрый» знакомый — Утесов.

Иосиф Самуилович выступил вперед.

— Товарищи! — обратился он к залу, проигнорировав то, как вскинулся начальник тюрьмы на это обращение, а я подумал, что будет еще один донос — тут к гадалке не ходи.

Напишут: «Обращался к врагам народа со словом „товарищи“, показывая, что сочувствует», — и дальше в том же духе.

— Эта песня о гражданской войне, в которой мы разгромили не только наших внутренних врагов — белогвардейцев, петлюровцев, бандитов всех мастей, но и справились с интервенцией четырнадцати держав, — Иосиф Самуилович говорил это без своего любимого одесского акцента, не просто торжественно, а прямо-таки с левитановской дикцией. — И сейчас мы справимся с фашистскими захватчиками — если будем все вместе, если встанем плечом к плечу!

Следующей мы исполнили песню, которую на ура принимали все слушатели без исключения:

— А нам нужна всего одна победа, одна на всех, мы за ценой не постоим, — и когда мы её спели, в зале раздались первые аплодисменты.

Дальше выступили дядя Ёся с Вовой.

— Иду я такой из бани, морда красная, — это имело успех у всех, и здесь тоже зрители хохотали, наверное, впервые за последнее время забыв о своих бедах.

Потом вышли куплетисты, и песня «У павильона пиво — воды», выражаясь концертным языком, сорвала овации.

— А что все для политических, вы нам «Мурку» слабайте! — выкрикнул кто-то с задних рядов, и его тут же поддержали залихватским свистом.

— А ну молчать! — закричал кто-то из охраны.

«Мурку» спел Иосиф Самуилович, и когда закончил, я вышел вперед, поставил стул по центру сцены и заиграл на аккордеоне.

— Вот и снова не уснет, все сына ждет, — запел я песню, которую впервые со сцены исполнила группа «Бутырка» в начале нулевых годов, — неспокойно на душе который год. То ли снится, то ли в дом пришла беда и не скрыться от неё никуда, — я пел, а лица разглаживались, глаза зрителей блестели.

«Мама» — самое дорогое для всех слово, самое светлое, самое доброе, что было в жизни у любого человека. Припев пел так, что голос мой взлетал под потолок и падал до шепота:

— Только мама позовет: «Сынок, родной!», только мама до последнего с тобой, только мама руки хрупкие подаст, не обманет, не отступит, не предаст. Только мама не предаст…

Эту песню мы отрепетировали позавчера, и следующий куплет пел Вацлав:

— В дождь приходит на перрон она опять. Постарела — ей все чаще провожать. Как осенний лист промокший, но живой, мама нас всегда ждет домой…

Потом Лева Зайцев, своим хорошо поставленным баритоном:

— По набитой колее идем вперед, загадаем, да глядишь и повезет. Вновь приснится, по траве бегу босой. К своей маме — любимой, дорогой, — и дальше припев хором, вместе, сильно:

— … только мама до последнего с тобой, только мама руки хрупкие подаст, не обманет, не отступит, не предаст…

— вы сейчас думайте о том, где ваши матери, и что с ними сделал фашист, — выступил вперед Иосиф Самуилович, — что эти людоеды сейчас делают с вашими женами, матерями, дочерьми… Они грабят, насилуют, убивают, сжигают заживо целые деревни… сейчас вам надо принять решение, и решать будете, кто вы на самом деле — суки конченые или настоящие люди.

«Однако дядя Ёся разошелся», — подумал я и покосился на товарищей «начальников» — слушали внимательно, Щербаков делал какие-то пометки в записной книжке, и песня про маму его не растрогала. Но дальше снова мой выход и я, что называется, отжег:

— Нынче все срока закончены, а у лагерных ворот, что крест-накрест заколочены, надпись: «Все ушли на фронт». За грехи за наши нас простят, ведь у нас такой народ: если Родина в опасности, значит, всем идти на фронт!

Я пел, а в душе благодарил Владимира Семеновича за его чувства, за талант подбирать слова так, чтобы они били в нервные центры, не давая человеку очерстветь душой, бередя старые раны.

— Там год за три, если Бог хранит, как и в лагере — зачет. Нынче мы на равных с ВОХрами, нынче все ушли на фронт, — я закончил куплет, но следующие пару куплетов, про начальника Березкина, решил пропустить. — Ну а мы — все оправдали мы, наградили нас потом. Кто живые — тех медалями, а кто мертвые — крестом. И другие заключенные пусть читают у ворот нашу память застекленную, надпись: «Все ушли на фронт»…

Здесь встал Корзунов:

— Граждане, я мог бы вам дать время подумать, но считаю, что каждый уже принял решение. Кто хочет искупить вину перед родиной, проходите в соседнею комнату, оформляйтесь на фронт. А кто откажется… что ж, это ваше право, кем быть, каким быть… как сказал наш артист — настоящим человеком или сукой конченой, — процитировал он дядю Ёсю.

«А ведь Корзунов, повторяя слова нашего еврея, спасает его от серьезных неприятностей», — понял я. Иосиф Самуилович это тоже оценил, судя по благодарному взгляду, который он бросил на Корзунова.

В зале наступила тишина, что когда кто-то из охранников кашлянул, то кашель прозвучал как выстрел.

— Голуби летят над нашей зоной, голубям нигде преграды нет. Как бы мне хотелось с голубями на родную землю полететь, — запел я, наплевав на недавнюю просьбу старшего политрука сыграть в конце концерта что-то из классики.

Эту песню когда-то в будущем — вот ведь сказал… Короче, песню «Голуби летят над нашей зоной» в пятидесятых годах какой-то неизвестный автор посвятил известному авторитету Ваське Воронову. По крайней мере, так мне рассказывал какой-то расчувствовавшийся браток в малиновом пиджаке когда-то, в ресторане — после исполнения этой песни.

— Но забор высокий не пускает, и колючка в несколько рядов. Часовые с вышек наблюдают, и собаки рвутся с поводов, — пел я, невольно вспоминая девяностые, когда этот вот Советский Союз, победивший в такой войне, вдруг по чьей-то прихоти стал жить не по законам совести, а по понятиям. И ведь это было еще не самое плохое время для большинства недавних советских граждан.

Из нескольких вариантов этой песни я выбрал самый короткий:

— Что же я наделал, мама дорогая, проволокой колючей душу исколол. Черной тушью тело расписал умело. Намертво извел.

Вова хотел забарабанить, но Корзунов, который подошел к нам во время песни, остановил его:

— Вова, не надо. Лишнее. Иосиф — скрипка.

Он говорил отрывисто, короткими фразами, просто почувствовал настроение людей. А люди потянулись к дверям сбоку от сцены, и первыми пошли, что меня удивило, бывалые сидельцы с задних рядов. «Политические» потянулись следом. И одним из последних прошел записываться на фронт человек, которого я сначала не узнал. Но, когда он шел по центральному проходу между рядами кресел, то бросил на меня полный ненависти взгляд. Я видел его холеным, сытым, одетым с иголочки, немудрено, что не признал сразу в этого тощего человека, в старой, явно с чужого плеча, одежде. От того снабженца с Мосфильма остались только черные усики над верхней губой. Видимо, его все-таки сняли с поезда, до Алма-Аты он не успел доехать.

Не удивлюсь, если мне придется встретиться с ним на линии фронта.

И если на нем будет повязка полицая, тоже не удивлюсь.

— Ну вы и дали сегодня! — сказал Корзунов, когда мы покидали тюрьму. — Надо еще один такой концерт в фильтрационном лагере дать, только без блатных песен. Там люди совсем другие. В основном бывшие окруженцы. Еще те бойцы, которые дрогнули, поддались панике, испугались. А теперь нужно привести их в чувство, — старший политрук шел рядом со мной и говорил это больше для меня одного. — Николай, у тебя очень хорошо получается устроить встряску даже в самом кислом болоте. А окруженцы и паникеры — просто люди, которые уже сами рвутся в бой. Подумай, что будете петь.

Я просто кивнул в ответ…

— А послезавтра с утра сразу в поездку, — добавил Корзунов. — Хотя из-за вашего репертуара на этом концерте, я бы прямо сейчас отправил вас из Москвы, — и он сердито посмотрел на Иосифа Самуиловича.

Вспомнил, что с нами на территорию тюрьмы заходил Нагибин, но на концерте его не было. Щербаков с референтом, в сопровождении начальника тюрьмы шли по коридору, впереди нас. Я оглянулся — за нами он не шел. Грешным делом подумал, что ему где-то в коридорах свернули шею, но это вряд ли.

Нагибин выскочил из кабинета коменданта буквально на выходе и как ни в чем не бывало, пошел с нами. Уже когда покинули территорию тюрьмы, он подошел ко мне.

— Николай, я не знаю вашего отчества… Как к вам правильно обращаться? — заискивающе спросил он. — Мы ведь с вами почти одного возраста, и можем найти общий язык…

— Что надо? Еще раз нос сломать? — прервал его.

— Ну, это вы зря петушитесь, я все-таки кандидат в мастера спорта…

— И что? — остановился, посмотрел на него в упор.

— Ну мне просто надо для газеты немного материала. Такие, самые выпуклые черты спецконтингента, — он достал свой репортёрский блокнот и карандаш. — С каким чувством идут люди на фронт, и каким образом наши бойцы идеологического фронта вдохновляют оступившихся на будущие подвиги, пробуждают лучшие качества их души и вдохновляют встать на путь исправления… даже искупления, если говорить точно?

— Надо было самому на концерт сходить, а не чаи гонять в КВЧ, — ответил ему и прибавил шагу.

Когда возвращались, Нагибин быстро строчил в своем блокноте. Я сидел позади него. Привстал и прочел через его плечо:

«…как странно устроена наша жизнь. Сколько раз я подходил к людям, которые внешне производят впечатление чутких, тонких, глубоко чувствующих и понимающих, произносящих со сцены великие слова — и с таким неподдельным чувством. И натыкался на грубость, хамство и душевною черствость. Под маской одухотворения пряталось обыкновенное быдло».

Усмехнулся и подумал о нем то же самое, что произнес со сцены сначала дядя Ёся, а потом Корзунов: «Сука конченая»…