До вечера репетировали и уже перед уходом куплетистов восвояси был составлен хороший репертуар и для концерта в Лефортово, и для поздравлений женщин. Иосиф Самуилович, посмотрев на часы, вдруг метнулся к столу и прибавил звук на радиоприемнике.
— Тихо! — попросил он Вову.
Вова не отреагировал, продолжал настукивать по тамтамам, ускоряя ритм. Тогда дядя Ёся подошел ближе, положил ладонь на его широкое плечо и, заглянув парню в глаза, приложил палец к губам.
— Т-ссс… — прошептал он.
Жест универсальный, Вова понял, отставил барабаны в сторону.
Мощный, торжественный голос Левитана, казалось, заполнил всю комнату.
— Приказ номер двести двадцать семь от двадцать четвертого февраля тысяча девятьсот сорок второго года, — сообщал Левитан. — Враг бросает на фронт все новые силы и, не считаясь с большими для него потерями, лезет вперед, рвется вглубь Советского Союза, захватывает новые районы, опустошает и разоряет наши города и села, насилует, грабит и убивает советское население…
Мы собрались у стола, возле радио, сидели плечом к плечу и, кажется, даже дышали через раз, стараясь не упустить ни слова.
— Бои идут в районе Воронежа, на Дону, на юге у ворот Северного Кавказа. Немецкие оккупанты рвутся к Сталинграду, к Волге и хотят любой ценой захватить Кубань, Северный Кавказ с их нефтяными и хлебными богатствами…
Я раньше не понимал, что на войне нет правых в победе и виноватых в поражении. Любое военное подразделение — единый организм, и паника накрывает всех — неконтролируемо. Как бы плоско сейчас это не звучало, но: «Все побежали, и я побежал». И бежали, порой не понимая, куда бегут и зачем. Сейчас, когда сам побывал на линии фронта, осуждать людей я точно перестал — всех, не разделяя на храбрецов и трусов.
Как высота героизма, так и низость трусости — это не про Великую Отечественную, и не про советских людей. Просто у одного бойца включается вера, и он бросается под гусеницы фашистского танка с гранатой, или на вражеский пулемет грудью, давая товарищам шанс; а у другого основные инстинкты возобладают над разумом, и он, не отдавая себе отчета, бежит сломя голову — с поля боя, от своих.
И радость у них разная. У одних: «Я выжил!», а у других: «Мы победили!»…
Есть еще третий вариант выражения радости: «Господи, благодарю тебя!», — но это сейчас вслух не произносится, время не то.
Я раньше думал, почему? Потом где-то прочел, что мозг человека так устроен, чтобы беречь своего «хозяина», не дать сорвать ему психику. Статья была написана умно, по-научному, но основное я понял: мозг отключает травмирующие воспоминания. Блокирует полностью все, что может свести человека с ума — в силу нравственных, моральных установок, в силу воспитания и опыта жизни, предшествующих травме. И тогда, забыв ужасы войны, человек оставляет себе право если не радоваться жизни, то, хотя бы, жить дальше.
Он живет, но ночью кричит от кошмаров, которые, проснувшись, не может вспомнить. Дед мой так кричал во сне… И тесть порой вскакивал ночью, шел на кухню и долго смолил «Беломор»…
Война — это всегда травма.
А Левитан продолжал:
— Население нашей страны, с любовью и уважением относящееся к Красной Армии, начинает разочаровываться в ней, теряет веру в Красную Армию, а многие из них проклинают Красную Армию за то, что она отдает наш народ, а сама утекает на восток…
Я вспомнил этот указ Сталина! Помню, в свое время я смотрел сериал «Штрафбат», и тогда специально нашел этот указ в интернете и прочел то, что было в свободном доступе. И точно помню, что указ прозвучал где-то в конце лета сорок второго года, но никак не в конце февраля, как это происходит сейчас.
Вова громко чихнул, Зайцев ткнул его в бок, призывая к тишине.
— Некоторые люди на фронте утешают себя разговорами о том, что мы и дальше можем отступать на восток, так как у нас много территории, много земли, много населения и что хлеба у нас будет всегда в избытке. Этим они хотят оправдать свое позорное поведение на фронтах. Но такие разговоры являются насквозь фальшивыми и лживыми, выгодными лишь нашим врагам…
Я подумал, что после таких заявлений Красная Армия не оставит Керчь, и катакомбы в Аджимушкае обречены стать братской могилой…
— Каждый командир, — говорил Левитан, — каждый красноармеец и политработник должны понять, что наши средства небезграничны. Территория Советского Союза — это не пустыня, а люди — рабочие, крестьяне, интеллигенция, наши отцы и матери, жены, братья, дети. Территория СССР, которую захватил и стремится захватить враг, — это хлеб и другие продукты для армии и тыла, металл и топливо для промышленности, фабрики, заводы, снабжающие армию вооружением и боеприпасами, железные дороги. После потери Украины, Белоруссии, Прибалтики, Донбасса и других областей у нас стало меньше территории, стало быть, намного меньше людей, хлеба, металла, заводов, фабрик. Мы потеряли более семидесяти миллионов населения, более восьмидесяти миллионов пудов хлеба в год и более десяти тонн металла в год. У нас нет уже преобладания над немцами ни в людских ресурсах, ни в запасах хлеба. Отступать дальше — значит загубить себя и загубить вместе с тем нашу Родину. Каждый новый клочок оставленной нами территории будет всемерно усиливать врага и всемерно ослаблять нашу оборону, нашу Родину…
Слушал радио, и думал: с мной случилось то, что можно назвать синдромом попаданца, помноженным на советский лозунг: «Знание — сила». Больше никаких попыток «спасти всех, переделав Историю». Достаточно быть человеком здесь и сейчас, протянуть руку помощи тому, кто рядом. Сделать все возможное там, где я могу реально что-то изменить. Разговор со Сталиным по поводу Керчи был глупостью, теперь я это понимаю.
Я встряхнулся уже когда Левитан зачитывал заключительную часть Сталинского указа:
— Верховное главнокомандование Красной Армии приказывает: Первое — военным советам фронтов и прежде всего командующим фронтами…
— … безусловно ликвидировать отступательные настроения в войсках и железной рукой пресекать пропаганду о том, что мы можем и должны якобы отступать и дальше на восток, что от такого отступления не будет якобы вреда
— … безусловно снимать с поста и направлять в Ставку для привлечения к военному суду командующих армиями, допустивших самовольный отход войск с занимаемых позиций, без приказа командования фронта…
— … сформировать в пределах фронта от одного до трех (смотря по обстановке) штрафных батальонов (по восемьсот человек), куда направлять средних и старших командиров и соответствующих политработников всех родов войск, провинившихся в нарушении дисциплины по трусости или неустойчивости, и поставить их на более трудные участки фронта, чтобы дать им возможность искупить кровью свои преступления против Родины…
— Добре, — нарушил молчание Капуста.
— Теперь не забалуешь, — поддержал его Лева Зайцев.
— Зато понятно, зачем концерт в Лефортово, — задумчиво произнес дядя Ёся.
А Вова, хоть и не слышал ни слова из передачи по радио, но чувствовал, что мы все серьезны и напряжены. Он притих, перестал улыбаться, но слова Иосифа Самуиловича разобрал и вскинулся:
— А давайте я вас развеселять буду?
— Тихо, Вова, — Зинаида Ованесовна ласково улыбнулась и погладила нашего большого ребенка по руке. — Мы слушаем Левитана.
Дальше в приказе говорилось о создании заградительных отрядов, о возможности искупления кровью преступлений перед Родиной.
— Приказ прочесть во всех ротах, эскадронах, батареях, эскадрильях, командах, штабах, — подвел «черту» под выступлением Левитан и совсем уж торжественно закончил — Народный комиссар обороны Иосиф Виссарионович Сталин.
Радио на минуту замолчало, потом заиграла музыка — лунная соната Бетховена, и этот контраст гармонии и красоты с содержанием приказа бил словно куда-то в нервные центры. Каждый вдох мне давался с трудом.
Сейчас мне стало просто кристально ясно: я не супермен, и никто не супермен…
И еще: менять Историю — дело совершенно бессмысленное…
Хотя бы просто потому, что мы её не знаем полностью. Она так и осталась где-то в области «устных преданий». Здесь одна История, там, в реальности будущего, где я уже прожил одну жизнь, другая. И знание будущего не дает преимуществ ни одному попаданцу, хотя бы потому, что он не смотрит на Историю со стороны, не оценивает её на страницах книги с альтернативкой, он находится он здесь и сейчас — в одном, мелькнувшем искрой, мгновении времени
— Не думай о секундах свысока, — напел я, словно подводя итог, — наступит время, сам поймешь наверное: свистят они как пули у виска, мгновения, мгновения, мгновения. Иосиф Самуилович, почувствовав мелодию, тут же взял скрипку. Капуста выключил радио.
— Мгновения спрессованы в года, мгновения спрессованы в столетия, и я не понимаю иногда, где первое мгновенье, где последнее, — я пел, скрипка плакала, Зинаида Ованесовна тоже плакала. — У каждого мгновенья свой резон, свои колокола, своя отметина. Мгновенья раздают кому позор, кому бесславье, а кому — бессмертие.
Тихо скрипнула дверь, вошел Василий Егорович. Комендант, заметив, что Иосиф Самуилович на секунду замер, поднял руку: мол, продолжайте.
— Из крохотных мгновений соткан дождь, течет с небес вода обыкновенная, и ты порой почти полжизни ждешь, когда оно придет, твое мгновение. Придет оно, большое, как глоток, воды во время зноя летнего, а в общем надо просто помнить долг от первого мгновенья до последнего, — я закрыл глаза и полностью растворился в этой песне. — Не думай о секундах свысока, наступит время, сам поймешь наверное, свистят они, как пули у виска, мгновения, мгновения, мгновения…
— Николай, — обратился ко мне комендант, когда замолчал и я, и скрипка дяди Ёси смолкла, — за тобой там приехали.
— Шо, опять?.. — удивился Иосиф Самуилович.
Черт бы побрал его одесский акцент! Когда он говорит, у меня всегда возникают ассоциации, совершенно не торжественные, абсолютно смазывающие всю значимость момента и всю мою пафосность, которую, к счастью, я держу при себе.
— Нет-нет, все в порядке, — поспешил успокоить его Егорыч. — Приехал Михал Михалыч, собирайся, Коля, он тебя внизу ждет, в автобусе. Сказал, приказано доставить тебя на Малую Никитскую.
— А что там? — поинтересовался я, чувствуя странное равнодушие: одним допросом больше, одним меньше — какая разница?
Но Иосиф Самуилович потер ладони и голосом, полным яда, произнес:
— А там, имею радость сообщить, находится Государственный дом радиовещания и звукозаписи, в котором Лазарь Васбейн, чтобы его голосовые связки не знали ангины, не смог сделать нам препятствие!
Сначала мы подвезли куплетистов до дома, потом поехали на Большую Никитскую.
— Тебе туда, — махнул в сторону семиэтажного дома Михалыч. — Я здесь буду ждать, сейчас просто завалюсь спать, — и он посмотрел на кровати в конце салона с тоской в глазах. — Освободишься, стучи громче, могу сразу не услышать. Там в бюро пропусков тебя ждут, на посту предупреждены, на входе.
На посту женщина в военной форме сначала проверила мои документы, потом коротко сказала:
— Пройдемте за мной.
Я вспомнил, что в это время прямой эфир был только у Левитана. Все остальное транслировалось уже в записи, с шеллачных дисков.
— Оркестр для сопровождения готовить нет времени. — сообщил мне звукооператор. — Будете петь экспромтом и со своим аккомпанементом.
— А почему такая спешка? — вопрос резонный, я был просто обязан его задать.
— Личное распоряжение товарища Сталина, — ответила сопровождающая в военной форме.
Запись длилась недолго, всего два часа. Меня не прерывали. Сначала я спел «Мгновения», и когда пел, представлял те кадры из культового фильма, представлял Тихонова в роли Штирлица. Меня охватили те же чувства, что и тогда, когда первый раз смотрел этот фильм.
Надо было записать три песни. Без малейших сомнений запел следующую:
— Я люблю тебя, жизнь, что само по себе и не ново. Я люблю тебя, жизнь, я люблю тебя снова и снова. Вот уж окна зажглись, я шагаю с работы устало. Я люблю тебя, жизнь, и хочу, чтобы лучше ты стала. Мне немало дано, ширь земли и равнина морская. Мне известна давно бескорыстная дружба мужская. В звоне каждого дня как я счастлив, что нет мне покоя. Есть любовь у меня, жизнь, ты знаешь, что это такое…
— Есть любовь у меня жизнь, ты знаешь, что это такое…
— Как поют соловьи, полумрак, поцелуй на рассвете. И вершина любви это чудо великое — дети. Вновь мы с ними пройдём детство, юность, вокзалы, причалы. Будут внуки потом, всё опять повторится сначала. Ах, как годы летят, мы грустим, седину замечая. Жизнь, ты помнишь бойцов, что погибли тебя защищая?
— Так ликуй и вершись в трубных звуках военного гимна! Я люблю тебя, жизнь, и надеюсь, что это взаимно…
Я изменил в аутентичном тексте всего пару слов — не думая, просто так само спелось. Когда запись была приостановлена, огляделся: за стеклянной перегородкой в комнате полно народа. Люди хлопали в ладоши, но мне этого было не слышно.
Не знаю, для кого я пел: для радиослушателей, или для себя? Третья песня сама просилась к двум предыдущим, и я не стал сопротивляться:
— Оглянись, незнакомый прохожий, мне твой взгляд неподкупный знаком. Может я это, только моложе, не всегда мы себя узнаем, — запел я песню гениальных Пахмутовой и Добронравова. — Ничто на земле не проходит бесследно, и юность ушедшая все же бессмертна. Как молоды мы были, как искренне любили, как верили в себя…
Хотел бы я так же искренне верить в себя. В юности у меня это было, и это было у юного Коли Шестакова, пока его жизнь не оборвала война.
— Нас тогда без усмешек встречали все цветы на дорогах земли. Мы друзей за ошибки прощали, лишь измены простить не могли, — я пел, а сотрудники студии звукозаписи за стеклянной перегородкой слушали, замерев. После припева мой голос набрал силу, хотя до Александра Градского мне примерно так же, как до небес — не дотянуться:
— Первый бой мы уже отыграли и одно лишь сумели понять: чтоб тебя на земле не теряли, постарайся себя не терять…
Последний куплет пел уже тише, спокойнее:
— В небесах затихают зарницы и в сердцах утихает гроза. Не забыть нам любимые лица, не забыть нам родные глаза. Как молоды мы были, как молоды мы были, как искренне любили, как верили в себя… — я замолчал, пальцы замерли на клавишах и кнопках инструмента.
Положил аккордеон в кофр, закрыл его. Молча направился к выходу, только кивнув в ответ на восторженные возгласы и аплодисменты. Как все это не важно, по сравнению с темой песен и со словами, которые действительно «как пули у виска».
Вернувшись к автобусу, я ожидал, что придется долго стучать в окно, пока Михалыч проснется, но он не спал.
— Не получилось заснуть? — спросил его, усевшись и вытянув ноги на другое сиденье, через проход.
— Да тут такая новость, что вроде и спать хочется, и не могу — распирает! — воскликнул водитель. — Не зря вы в прошлый раз съездили! И тонули не зря. И у Сталина ты не зря рисковал жизнью, когда с разговорами влез.
— А вы, Михалыч, откуда знаете. Как прошел концерт у Сталина? — спросил устало.
— Да земля слухом полнится. Транспорта много, а гараж-то один. Мы, шоферы, все друг друга знаем, и все про всех знаем, — ответил он не без гордости.
— Михал Михалыч, да говори уже, что стряслось — и поехали, — попросил его.
— В гараже рассказали. У там нас один человека из Генерального штаба возит, — шофер посмотрел на меня как-то особенно многозначительно. — Я хотел тебе рассказать еще по пути сюда, но ты был не в себе как будто.
— Михалыч, родной, давай уже ближе к основной теме: что стряслось? — и я умоляюще взглянул на него.
— Приказ об отводе войск Крымского фронта на Тамань… Но объявления об этом делать не стали, сам понимаешь. После двести двадцать седьмого указа афишировать такое не будут.
— Отлично, — сказал я, отметив, что эмоций на сегодня не осталось, я чувствовал себя выжатым, как лимон.
— Я ему сказал, что болтун — находка для шпиона, — продолжил Михалыч под урчание мотора. — А он мне…
Что дальше рассказывал водитель, я не слышал. Подумал, что Михал Михалычу бы стоит прислушаться к своим же словам, и заснул — прямо так, сидя, прислонившись спиной к стеклу.
Концерт перед заключенными предстоял послезавтра. Точнее — уже утро, так что завтра.
Я, за сутки отоспавшись, был бодр и готов «к труду и обороне». Утром мы уже погрузили в автобус инструменты, и ожидали только главного политрука, который зачем-то ехал с нами в Лефортово. Но, когда его машина остановилась и кроме Корзунова из неё вылез Юрий Нагибин, я понял: не знаю, будет ли поездка легкой, но вот приятно она точно не будет.