Сегодня мне предстояло сделать два дела: составить репертуар с учетом праздника и поздравить Тамару. Открытку я купил сразу, по пути в общежитие заскочил на почту. Женщина подала мне красивую, с мимозами. Улыбнулся, подумав, что Тамара будет рада получить её. Почему-то был уверен, что ей понравится. Вообще мимозы всегда мне казались самой нежностью. Я дарил женщинам разные цветы, но мимозы только своей Валентине.

Подписал тут же, на почте, неумело царапая перьевой ручкой. Посадил кляксу, пришлось брать еще одну, но мимоз, к сожалению, больше не осталось. Взял с тюльпанами, второй раз подписывал уже очень аккуратно. Вывел: «Дорогая Тамара, поздравляю тебя с Международным Днем Солидарности Трудящихся Женщин», — и задумался.

Что дальше? Как же я отвык от обычного письма во времена сотовой связи и интернета. Последний раз писал письма уже давно, теперь и не вспомню, когда. Не помогали даже Колины навыки. Вот интересно, на скрипке играю, тело помнит. И хотя раньше был едва знаком с этим инструментом, самым сложным на мой взгляд, играю вполне прилично. А вот пишу, как курица лапой. И никакая мышечная память не помогает.

Остается только надеяться, что «добросовестные граждане» не найдут мои какие-нибудь старые конспекты из консерватории или — что еще невероятнее — школьные тетрадки. На фронте все-таки проще, там, по крайней мере, все честно, вот ты, вот оружие в твоих руках, вот враг.

Вспомнился вчерашний разговор с Лаврентием Павловичем, и меня передернуло от отвращения. Но тут же вспомнил пухлую папку доносов у Корзунова и в голове мелькнула чья-то крылатая фраза: «А ведь действительно, три миллиона доносов кто-то же написал?»

Хотя, находясь здесь и сейчас, я думаю, что доносов было больше…

Настроение испортилось. Песни куда-то пропали, не мог вспомнить ничего радостного, светлого. В голове крутились разные строчки.

Такие, например: «Таганка, все ночи полные огня, Таганка, зачем сгубила ты меня? Таганка, я твой бессменный арестант, погибли юность и талант в твоих стенах»…

Женщинам это петь не будешь.

«Цыганка с картами, дорога дальняя, дорога дальняя, — зазвучало в голове, как только получилось отвлечься от первой одной строчки песни, — в казенный дом. Наверно старая тю-ю-урьма Центральная»…

Да чтоб тебя! Не накаркать бы. Где-то читал, что мысль материальна, и я просто могу притянуть в свою жизнь событие, особенно, если мыслям сопутствуют сильные эмоции.

День обещал быть солнечным, еще не тепло, но уже чувствуется, что дело идет к весне. Я поднял лицо вверх, посмотрел на солнце.

Можно спеть «Солнышко лесное»…

Валентина любила эту песню. Она садилась рядом, говорила:

— Спой мою любимую? — и я пел.

Я готов был звезду с неба достать для неё!

Сам не заметил, как слова стали складываться в строчки. Я слышал музыку — где-то в душе фоном играла скрипка. Проговаривал строчки речитативом и понимал, что эта рифма не уйдет, эти строки я не забуду. Пусть белый стих, но мой, собственный!

— А ночь мягка и смята, и чувства замерли, и перечная мята… И запахи вдали манят, бодрят и будят. И если веришь ты, тебе по вере будет. Есть женщина, ее очарование. Быть женщиной — рождение, признание. А остальное все лишь домыслы и слухи. С ней только рай — без боли, войн, разрухи. Я так люблю тебя, твой взгляд влюбленно-нежный пусть станет истиной в инстанции последней. Ты ангел мой, и рай твое призвание, но ад — мое неверие в тебя и наказание…

Я проговорил слова и понял, что эти стихи не прочитаю никогда, никому.

Почему так⁈

Прожил жизнь с ней и только потеряв, понял, как я сильно любил её.

— Осторожнее! — услышал окрик.

Оказывается, я едва не врезался в арфистку, «даму сердца» нашего настройщика и по непонятному для Иосифа Самуиловича недоразумению маму нашего Левы Зайцева. Она вела одного ребенка за руку, тот семенил, но все время норовил выдернуть свою маленькую ладошку из её руки. Второго ребенка хрупкая мама нашего куплетиста держала на сгибе локтя, и по её лицу было видно, что ей очень тяжело и что она страшно боится уронить малыша. Она несла ребенка, держала за руку второго и в это же время следила, чтобы один не испачкал её светлое драповое пальто, а второй не схватился за мех воротника, тоже светлый. На голове у неё была надета шляпка-таблетка и сверху повязан тоненький оренбургский платок. На руках кожаные перчатки. Ноги обуты в сапоги на высоких каблуках.

Да её и толкать не надо, в такой обуви она сама поскользнется! Совершенно не практичная одежда, и я прекрасно понимал группу женщин — в фуфайках, с лопатами, спешивших на уборку улиц. Их косые взгляды Амалия Зайцева заметила, но в силу воспитания и хороших манер решила проигнорировать.

— Я понимаю, сейчас война. Но разве война — это причина, чтобы запускать себя? На субботник я тоже фуфайку надену, — тихо сказала она. — А стихи вы прочли отличные, но это не причина сбивать с ног прохожих, особенно женщин с детьми, — сердито отчитала она меня.

— Простите. А где Вацлав с Левой? — спросил, забирая у неё ребенка.

— Вацлаву с Левой товарищ из Политуправления передал стихи, напел мелодию и приказал подготовить номер для концерта. Но песня настолько неприличная, такое дурновкусие, что я категорически отказалась разрешать детям слушать её. Это просто возмутительно безнравственно! — на её лице было такое выражение, что я в живую представил, как «прекрасная арфистка» дяди Ёси закрывает ребятишкам ушки своими изящными ладонями во время пения Левы и Вацека.

— Давайте я вас провожу до квартиры, тут рядом, и заберу от вас тех хулиганов. Кстати, а песня не эта случайно? — и я промурлыкал первую строчку «У павильона пиво — воды».

— Как вам не стыдно, молодой человек! Вы сами еще ребенок, вам по возрасту не положено знать о таких гадостях! — и она, отпустив старшего мальчика, прижала ладони к шапочке младшего.

— Я им песни на французском языке пою, и не вздумайте портить детям музыкальный слух! — заявила она тоном, не терпящим возражений.

Да я и не возражал…

Проводив Левину утонченную маму до дверей квартиры, не стал входить. Подождал своих парней на улице.

— Что, Лев Зайцев, похоже, у тебя появились конкуренты? — подколол Леву.

— Да какой там! Я не понимаю, как сам не додумался притащить домой пару-тройку детишек! — воскликнул Лева. — Мама с бабушкой переключились на ребятню, и оставили меня в покое — наконец-то! Не, я так-то их очень люблю, но это бесконечное с двух сторон… — и он очень похоже спародировал и бабушку, и маму:

— «Лева, ты надел шарфик?»… «Левушка, какой ужас, ты нарушил диету!»…

Он вздохнул.

— Объяснить, что ты взрослый мужик, не пробовал? — поинтересовался я.

— Ты еще скажи, жену в дом привести, — рассмеялся Лева, но смех получился невеселым.

Вацек в разговоре не участвовал. Он, как только дошли до общежития, как-то сразу подобрался. Я только на крыльце заметил, что Капуста без трости.

Подошел ближе, подставил плечо.

— Я как-то эти дни с ребятишками стал забывать про тросточку, — немного виновато объяснил он, принимая мою помощь. — Дома все нормально, но устаю, если идти надо куда-нибудь.

Лицо его было унылым, как всегда, но я видел, что ему очень больно. А ведь он никогда не попросит помощи сам, и мне надо быть внимательнее.

— Не думал, что дадут «добро» на эту песню. И где мы её в женский день исполнять будем? — высказал вслух свои сомнения.

— А кто-нибудь вообще знает песни о любви? Ну мы с Вацеком на куплетах и частушках что-нибудь изобразим — про любовь-то, — и Лева подмигнул Капусте.

— Неудобно, — пробубнил Вацлав. — Они почти все некорректны.

— А мы их корректными сделаем, — опустив взгляд влево и вниз, пообещал Лева.

— Э, парни, давайте без этого, — я нахмурился. — Вот ты сейчас, Лева, обманываешь, уверен в этом. Споете сначала мне! Не хватало еще испортить женщинам праздник. И все-таки, где Корзунов сказал исполнить песню про постового? Мне он утром ничего такого не сообщил, даже не заикнулся.

— Сказал, что в Лефортово будем давать концерт. И еще добавил, что сам Лаврентий Павлович просил исполнить и серьезные песни, и несерьезные.

— В Лефортово? — уточнил я. — Знаковое место.

Накаркал? Или Берия дожимает меня? Так сказать, решил «закрепить эффект» после допроса? С другой стороны кто я для него? Так, маленький человек.

— А конкретнее где? Он не уточнил? Завод может быть какой? Или концерт в клубе? Или, все-таки, тюрьма? — я очень хотел, чтобы Вацлав ответил, что петь будем на заводе, но он сказал:

— В тюрьме. Два концерта. Один для тех. Кто охраняет, второй для тех, кого охраняют.

В той, своей жизни, я бы в этот момент выругался. Здесь же молча поднялся на второй этаж, постучал в дверь, прежде чем открыть её. Все-таки с нами в комнате живет женщина, не хотелось бы смутить её.

Иосиф Самуилович, к моему облегчению, был на месте. Я сразу взял гитару и попросил Леву и Вацлава:

— Спойте про постового.

Как они её спели! Я позабыл обо всех утренних переживаниях и хохотал в голос! Иосиф Самуилович ухмылялся, а Зинаида Ованесовна сделала пару замечаний куплетистам, там, где они ошиблись.

— Мурку, думаю, исполнит дядя Ёся. Концерт в помещении, можно будет показать номер с гирями… — начал я.

Вова, прочитав по губам, выудил из-под кровати гирю.

— Вова! Не здесь! — мы с дядей Ёсей и куплетистами все разом кинулись к нему.

Наш богатырь отпрянул, с размаху опустился на кровать. Сетка жалобно скрипнула и штырьки, на которых она держалась, отлетели с одной стороны.

— Напугали? Прости, Вова, но давай договоримся, что гири ты оставляешь в автобусе? — медленно, почти по слогам, произнес я. — Понял?

— Понял! — ответил он.

— Так что по Мурке? — вопросительно посмотрел на дядю Ёсю.

— А что по Мурке? Согласно песне, по ней тюрьма плачет, но она таки девушка умная, зашла в неё через парадный вход, за что и была наказана, — пожал плечами настройщик. — Но я спою. И с чего бы это вдруг возник интерес к блатным песням? Или я таки чего-то не знаю?

— В Лефортово выступаем, — сообщил ему Капуста. — А потом с концертами для женщин поедем на линию фронта.

— И что петь будем? — Иосиф Самуилович смотрел на меня. — Так понимаю, постовой будет падать у павильона для охраны?

— Да. Надо еще пару-тройку песен про милицию, — снял очки, протер их и попросил:

— Иосиф Самуилович, давайте продиктую слова, с листа попробуем. Времени у нас сколько?

Мне ответил Вацек:

— Через три дня едем.

— Что ж, бывало и меньше, — и я начал диктовать слова песни написанной в семьдесят первом году Минаковым и Гороховым.

— Кто будет солировать? — Зайцев посмотрел на меня, но я покачал головой.

— Эту если только Зинаида Ованесовна споет, а мы хором припев. Тут нужен сильный, яркий голос, — я подождал, пока наша прима подойдет ближе, усядется к столу.

Она запела:

— Наша служба и опасна и трудна, и на первый взгляд, как будто, не видна если кто-то кое где у нас порой честно жить не хочет. Значит с ними нам вести незримый бой, так назначено судьбой для нас с тобой — служба дни и ночи.

Иосиф Самуилович взмахнул карандашом, как дирижерской палочкой.

— Если где-то человек попал в беду, — присоединились мы к Зинаиде Ованесовне, — мы поможем, мы все время на посту. Ну а если вдруг кому-нибудь из нас тоже станет туго, что ж, друг друга выручали мы не раз, и не раз согрела нас в тяжелый час, сердце друга…

А ведь сейчас мы поем для себя и про себя — здесь, в этой комнате. И слова как будто про нашу агитбригаду.

Лева взял слишком высоко и сбился с дыхания.

— Ничего, ничего, давайте еще раз, — и дядя Ёся взмахнул своим карандашом.

Мы переглядывались, улыбались, пели. А я вспоминал ЗнаТоКов, и не помнил фамилию героини, давшей последний слог названию фильма. И ведь на склероз не сослаться, я сейчас молод.

Что это?

Потихоньку «стирается» память, которую принес с собой сюда?..

Как красиво пела Зинаида! Будто не в общежитии стояла, а на сцене оперного театра. Вова легонько постукивал по барабанам, я играл на баяне, Иосиф Самуилович достал из фуляра свою скрипку.

— Часто слышим мы упреки от родных, что работаем почти без выходных, что разлуки нескончаемы порой, встречи ненадолго…

И она заплакала.

— Как там мой Ашотик?

— Зиночка, Зинаида Ованесовна, я тут вчера за всеми хлопотами не успел отдать, вот, — дядя Ёся метнулся к своей тумбочке, достал пачку ассигнаций и протянул Зинаиде Ованесовне. — Это на самолет Ашотику.

— Ничего себе! — присвистнул Зайцев. — Откуда так много?

— Я вчера Утесову его песню продал, — невозмутимо заявил Иосиф Самуилович, кивнув в мою сторону. — Торговались едва не до драки, но я на Привозе тоже не мимо проходил, таки что-то понимаю в торговле.

— И какую песню купил Леонид Осипович первой? — мне даже стало интересно.

— Як-истребитель, — ответил настройщик. — Сегодня будет по радио исполнять.

Я скривился. Вот и вся забота о «юной, неокрепшей душе, которую испортит популярность». Он хороший артист, но — артист. Этим все сказано. Я не знаю его как человека, но уважаю за его творчество. Однако правильно говорят, что в артистической среде каждый сам за себя.

— Коля, ты меня правильно пойми, я же не для себя, — сказал дядя Ёся, вроде бы оправдываясь, но без малейшего виноватого оттенка в голосе. — Купим ему самолет и напишем на нем: «От мамы!»…

— А вторую какую собрались продать? — мне даже самому стало интересно.

— Ой-вэй зачем так быстро? Пусть он дозреет до моей цены. Я посчитал, семь песен — и самолет считай у нас в кармане.

— Спасибо, Иосиф, от всего материнского сердца, — произнесла она с кавказской горячностью.

Убрав деньги, встала и, вытерев слезы, скомандовала:

— Давайте еще раз споем.

Мы спели эту песню. Потом я надиктовал еще один текст и, чувствуя себя очень щедрым, сказал:

— Эту исполним в Лефортово и можете тоже продавать.

Сам устроился поудобнее на стуле и заиграл.

— Вацлав, Лева, эту поете вы, дуэтом.

Куплетисты взяли в руки тетрадный лист, послушали мелодию, прочли раз, другой. Потом Лева кивнул мне, мол, готовы.

— Идут машины сплошными потоками, летят трамваи и мчатся автобусы. И в них ткачихи, строители, токари, спешат в положенный час к проходным, — спел Лева.

— А я в милиции служу, и эту службу нахожу хоть беспокойною, но лучшей на земле. А снег кружит над головой, а дождь стучит по мостовой, а кто-то снова обращается ко мне.

— Я мог бы выбрать другую профессию, ходить в сырую погоду под зонтиком, сидеть в гостях беззаботно и весело, и знать, что есть выходной у меня, — здесь я немного «подправил» песню: два выходных появятся только в шестьдесят седьмом году, а пока вся страна работала без отдыха, без выходных, прерываясь на короткий сон — работала на Победу.

Второй куплет пел Вацлав и у него получалось это куда душевнее, вот просто «в образе»!

— Таки тут надо будет конферансье перед песней. Сказать людям, что война скоро кончится, и что снова наступит мирная жизнь, — заметил дядя Ёся.

— Так вы и скажете, — я сам как-то не подумал.

— Хорошая песня, — медленно произнес Капуста. — Думаю, тоже в милицию пойти работать. Мальчишек надолго оставлять не получится. Я уже заявление написал, Корзунов поддержал меня.

— А меня на кого оставишь? — Левины губы сжались ниткой, щека задергалась.

— На дядю Ёсю, — ответил Вацлав. — Или примете человека в бригаду. Я бы никогда вас не оставил, но Лев, твоя бабушка старенькая, а мама как фарфоровая статуэтка — прозрачная просто. Куда им с двумя справиться? А Саша и Сережа те еще сорванцы.

— Любое твое решение — это только твое решение, — я похлопал Вацлава по плечу. — А мы поддержим и поможем.

— Ой-вэй! Я же хотел передать для детей, чтобы им быть здоровенькими, — запричитал заполошный настройщик и кинулся к тумбочке. — Вот! — он достал три больших банки сгущенки, посмотрел на Вову, одну отдал ему, а две передал Вацлаву.

— Утесов велел передать, но его домработница… — тут дядя Ёся споткнулся, но я, смеясь, подсказал ему:

— Домоправительница?

— Хуже, но готовит божественно, — и он закатил глаза.

— Друзья, вы бы не отвлекались, нам еще песни для заключенных надо подобрать. И про восьмое марта не забывайте, — мы с куплетистами переглянулись.

Зинаида Ованесовна в это время читала текст и не видела наших взглядов, но, не отрываясь от чтения, она произнесла:

— Мне подарок не надо готовить, вы мне самолет для Ашотика почти подарили.