Берию я увидел сразу же, как только вошел в здание на площади Дзержинского. Не смотря на поздний час и то, что основная часть работников этой организации находилась либо в эвакуации — в связи с наступлением немцев, либо на фронте, но в фойе было довольно людно.

— Артиста привезли, — сухо констатировал Лаврентий Павлович, поправив на носу пенсне. — Что вы нам споете? Есть у вас в репертуаре песня про работников НКВД или что-то про работу нашех доблестных органов?

И бросил на меня все тот же изучающий взгляд. Я понимаю, почему Берию боялись — он заставлял людей чувствовать себя микробами под стеклом микроскопа.

Не знаю, что на меня нашло, наверное просто устал. Но я с трудом улыбнулся и кивнул.

— Конечно есть. И серьезная песня, и не серьезная, но она просто про постового, — ответил ему.

— Серьезное здесь петь не надо, здесь и без таких песен все очень серьезные. Спойте не серьезную, — и Берия демонстративно три раза хлопнул ладонью о ладонь.

Я пожал плечами и запел:

— У павильона «Пиво — Воды» стоял советский постовой. Он вышел родом из народа, как говорится, парень свой. Ему хотелось очень выпить, ему хотелось закусить, и оба глаза командиру одним ударом погасить, — запел я песню Глеба Горбовского, которую он напишет годах в пятидесятых, но которую многие советские люди будут считать народной.

Мой тесть, помню, на семейных застольях говорил: «А давайте нашу, народную? Про милицию?» — и, прихлопывая ладонями, начинал петь, не дожидаясь, пока я заиграю на аккордеоне.

Люди в фойе посмеивались, народу прибавлялось, где-то этажом выше засмеялись в голос.

— Однажды ночью он сменился, купил бутылку коньяку. И так напился, так напился, до помутнения в мозгу. Деревня старая Ольховка ему приснилась в эту ночь, сметана, яйца и морковка, и председателева дочь, — после этих слов уже смеялись в открытую, совершенно не смущаясь присутствием Лаврентия Павловича.

Я видел, что Берия прячет улыбку. Представлю, как сейчас это все выглядит со стороны: стоит зеленый юноша с нежными щеками, которых еще не касалась бритва, и поет песню, без пяти минут, почти похабную. Да, Коля, если тебя расстреляют — прости меня, за то что мы с тобой не доживем до Победы.

В голове промелькнул отрывок из фильма «Денискины рассказы». Вот уж воистину: «Папа у Васи силен в математике», — со мной случилось что-то подобное. Я пел и не мог остановиться.

— Затем он выпил на дежурстве и командиру саданул. И снилось пиво, снились воды, и в этих водах он тонул. У павильона «Пиво — Воды», лежал счастливый человек. Он вышел родом из народа, но вышел и упал на снег, — закончил я почти что на одном дыхании.

Раздались аплодисменты, сначала жиденькие, но потом Берия рассмеялся и люди расслабились, хлопали, подходили, пожимали мне руку.

— Вам удалось почти невозможное, вы заставили меня смеяться, — заметил Лаврентий Павлович. — Пройдемте со мной в кабинет, и там мы поговорим предметно.

Он снова посмотрел на меня строго, но тут же улыбнулся, добавив:

— Не бойтесь, потом вас проводят… — пауза, немного длиннее, чем нужно, — … до общежития.

Ничего не ответив, последовал за ним в кабинет — тут же, на первом этаже.

— Итак, первый вопрос, — Берия сидел напротив и снова смотрел на меня холодным, змеиным взглядом, — откуда у вас информация о ситуации на Керченском полуострове?

Я мысленно еще раз поблагодарил родителей Коли Шестакова за такую невинную внешность. Сейчас смотрел на Лаврентия Павловича честным взглядом и говорил почти правду:

— Я сидел в приемной, когда товарищ Мехлис с кем-то беседовал — очень громко. Уши есть, невольно слышал разговоры. В штабе много говорят, и по телефону, и так. А выводы — это я уже сам.

Я отвечал спокойно, но в то же время не обольщался его мягким тоном. Лавренитий Павлович мастерски вел допросы и его показное добродушие не давало расслабиться. Берия говорил тихо, приходилось прислушиваться, но я продолжал смотреть на него глазами, в которых не было ни капли смущения или переживания за свою судьбу.

— И вы не боитесь? — поинтересовался он. — Не пойму, вы или дурак, или до такой степени ничего не понимаете? Или, все-таки, такой смелый?

— Вряд ли смелый, — ответил ему. И дураком быть тоже не хочется. И я действительно не понимаю, что я сделал не так? Мне не в чем себя винить. Разве что сильно волновался сегодня — рядом с такими людьми. Возможно, как-то не совсем правильно себя вел?

Мне действительно очень хотелось спать. И есть. Вспомнил горячий борщик, приготовленный домработницей Утесова, сглотнул слюну. В животе заурчало, да так громко, что я смутился уже по-настоящему и покраснел. Сегодня эта способность мгновенно краснеть меня просто выручает!

— Может, вы чаю попьете? Я смотрел, на даче товарища Сталина вы, Николай, ничего не ели, и в гостях тоже перекусить не успели, как я сейчас услышал, — он снова улыбнулся.

А я все ждал, когда «прорежется» его знаменитый ядовитый сарказм.

Дождался, на свою голову!

— Или вы в приметы верите и с врагами за одним столом кусок хлеба не делите? — так же благодушно поинтересовался Берия.

— Да там же сам товарищ Сталин был! Я растерялся. И волновался очень, — ответил ему.

— Да, шпион из вас не получится, — он прищурился, рассматривая меня в упор. — Даже после десяти лет обучения.

И тут же, покачнувшись на стуле, закинул ногу на ногу, положил локоть на спинку.

— Вот у меня тут жалоба на вас, Шестаков Николай Петрович, — он свободной рукой открыл папку, вынул из неё лист и пробежал глазами машинописный текст.

Быстро, но я успел заметить, что подписи под текстом нет.

— Жалуются, что не успеют наши товарищи поэты-песенники и композиторы о чем-нибудь подумать, как вы это уже поете. Как, интересно, это у вас получается?

Вот тут я сначала вытаращил на него глаза, потом нахмурился и, тихо шевеля губами, попытался посчитать песни, которые исполнял. Вроде бы ничего такого, что написано в близкое к сегодняшней дате время, я не пел.

— И какую я песню вытащил из чьей-то головы? — задал встречный вопрос.

— А вот тут пишут, что песня про Надежду, которая так понравилась товарищу Сталину, оказывается придумана одним из наших поэтов, — и Лаврентий Павлович так же, движением иллюзиониста, достал еще один лист бумаги, на этот раз исписанный мелким почерком с сильно «задранными» вверх концами строчек.

— Или вот мне очень нравится фраза, — и он процитировал:

— Стоял с антинародным, антикоммунистическим выражением лица и думал плохо красном флаге нашего государства.

— Даже не знаю, что сказать, — ответил, растерянно разведя руками.

— Может быть, вы мысли читаете? — продолжал «добрый» Лаврентий Павлович все так же, вкрадчиво.

— Тут скорее вопрос надо автору этого опуса адресовать, — усмехнулся я.

Берия посмотрел на меня так, словно решил пригвоздить взглядом к полу.

— Шутим, да? Весело, да? — спросил он очень холодно, но меня от его тона просто пробрало и бросило в жар.

— Так идеи — они в воздухе летают, к кому прилетит — тот и пишет, — я пожал плечами, посмотрел на стол, пальцы сами потянулись к пуговице. — Помню, мне бабушка рассказывала, как музыку пишут, — проговорил я, чувствуя, что слова даются с большим трудом.

Я теперь понимал людей, которые описывали этого человека в своих мемуарах. Вроде бы не повышает голоса, не кричит, а находиться рядом с ним просто невероятно тяжело.

— И когда она вам это говорила? — вроде бы невинно поинтересовался он, но тут же добавил:

— Пуговицу не оторвите, Николай… — пауза и уже другим тоном, с едким сарказмом, — … Петрович.

— Извините пожалуйста, товарищ Берия, — я быстро застегнул пуговицу.

— О своей опрятности думаете? Молодец, товарищ артист, — сказал Берия и улыбнулся, но от его улыбки теплее не стало. — Так когда вам бабушка рассказывала про идеи, которые в воздухе?

Я ответил:

— Когда я еще маленьким был, только учился играть на скрипке. Я думал, что это на самом деле так бывает.

— Идеи, говорите? — он прищурился. — Интересные у вас идеи! Может, вы и мысли умеете читать⁈ — он спрашивал все быстрее и быстрее. — А может быть вы из «этих»⁈ А с работами Барченко вы случайно не знакомы?!!! — усиливая нажим, он резко наклонился вперед, оперся локтями о столешницу, в голосе появились стальные нотки.

Я ответил так, словно не видел подвоха в этом вопросе.

— Нет. Я как-то этого писателя даже не знаю, — произнес я, надеюсь, растерянно.

И ведь снова не соврал! Меня в моей той жизни, когда я был Иваном Соболевым, мистика и все эти практики как-то не особо интересовали.

— Хорошо. Идите, Шестаков Николай, — он сделал паузу, — Петрович… А Барченко вам, кажется, рано читать. Гипноз и телепатия вас, как я понимаю, не интересуют?

— Я один раз на концерте был. Гипнотизер какой-то выступал. Меня попросили выйти, — рассказал ему и опять не соврал — история это действительно случилась, но в той, другой моей жизни. — Я расстроился, но отец объяснил, что это дешевый трюк. Гипнотизер выбирает случайного человека из зала и просит выйти, чтобы создать интригу и добавить загадочности.

Он ничего не стал говорить, никак не прокомментировал. Просто поднял трубку телефона и тихо сказал:

— Петров, отвезите товарища артиста домой.

— Можно идти? — уточнил я на всякий случай.

— Идите, вы свободны, — ответил мне Берия, но, снова многозначительно посмотрев куда-то за мою спину, добавил:

— Пока идите. Думаю, мы с вами еще встретимся… В более подходящей обстановке.

— До свидания, — попрощался с ним очень вежливо и вышел.

За дверью меня уже ждал человек в штатском.

В общежитие вернулся уже после начала комендантского часа. Дядя Ёся стоял у стола дежурного, сжимая в одной руке телефонную трубку, а другой нервно постукивая по столу.

— Добрый вечер, хотя сегодня уже виделись, — устало поприветствовал их.

— Живой, Коля! — выдохнул Иосиф Самуилович. — Ну пойдем, пойдем, расскажешь.

И он потащил меня к лестнице.

— Рассказывай! Мы все за тебя переживаем. Капуста не смог прийти, он с детьми, а Зайцев тут, тоже ждет новостей. И Михалыч из гаража примчался, когда я ему рассказал. А Зинаида едва не плачет, а я ей говорю, нечего раньше времени хоронить парня. Раньше смерти не помрет, тьфу, не ночью об этом.

— Дядь Ёсь, я что-то устал, давайте все завтра, — попросил его и толкнул дверь нашей комнаты.

— Ну, жив, и это главное, — не стал спорить настройщик.

Я вошел. Светомаскировочные шторы опущены, на столе горит свеча. Этот маленький огонёк показался мне таким ярким, таким теплым, таким домашним. Наверное, потому, что вокруг сидели люди, которым не наплевать на меня.

— Коля! Сынок! — Зинаида Ованесовна бросилась меня обнимать. — Я тебе ужин оставила, садись, покушай, и она поставила на стол, рядом со свечой, тарелку с кашей. Я сел, взял ложку и подумал, что эта еда намного аппетитнее той курицы у Иосифа Виссарионовича.

— А я тебе конфету оставил! — к столу подсел Вова и подал мне мальнкий, замсоленный кусочек шоколада. — Мне дядя Ёся дал, чтобы я не плакал. А тетя Зина плакала и мне вместе с ней грустно было. А дядя Ёся все звонить бегал, и тебя ждал — внизу, у дежурного. А меня дядя Миша не отпустил с ним, сказал, что я громко говорю и могу разбудить всех жильцов.

— Ну слава Богу, — выдохнул Михалыч и, хлопнув Зайцева по плечу, предложил:

— Давай до дома подкину, у меня пропуск. Видишь, все хорошо кончилось, а ты боялся, — и они вышли.

— А ты что, сладкого не хочешь? — спросил Вова, глазами уже доев свой кусочек шоколада.

— Нет, Вова, ешь, — и я протянул ему.

— А кашу? — тут же спросил он.

Я рассмеялся.

— Ешь, Вова. Меня сегодня накормили, — пододвинул ему тарелку. — Досыта…

Кажется, только Иосиф Самуилович понял, о чем я.

Лег на кровать, не расправляя её. Прямо в новой форме рухнул на одеяло.

— Коля, ты бы разделся, — тихо сказал Иосиф Самуилович. — Форма-то ни в чем не виновата.

Обратил внимание, что когда он волнуется, одесский говор пропадает. Интересно, почему? Наверное, все-таки тоска по родному городу сказывается, по друзьям и близким, которые там остались. Еще он никогда не говорит о семье, не делится переживаниями.

Я встал, расстегнул ремень, стянул гимнастерку. Пока раздевался, Вова закончил стучать ложкой и Зинаида Ованесовна, прежде, чем уйти к себе за ширму, ушла на кухню, вымыть посуду.

Вова тут же завалился на кровать и через минуту уже похрапывал. Счастливая у него способность, в военное время особенно ценная — засыпаль в любое время и в любой позе.

Иосиф Самуиловилович присел на мою кровать и тихо сообщил:

— Я когда выяснил, что тебя к самому вызвали, — он показал пальцем на переносицу и будто бы поправил пенсне. — От него редко кто живым возвращается. Я не стал остальным сообщать, но сам добавил седины в свою шевелюру. Страшно, очень страшно было. А ты, смотрю, молодцом держишься.

Я усмехнулся, не весло, усмешка получилась кривой.

— Вряд ли. Кажется, из меня всю кровь выпили — потом выжали и допили остаток, — сказал и сам поразился, как бесцветно звучит мой голос.

— Ничего, главное, что Господь взял деньгами, — попытался улыбнуться, но впервые у него это не получилось сделать. — Остальное все можно поправить. Таки да, что имею сказать про деньги… — глаза его хитро блеснули. — Я тут с Леонидом долго разговаривал, пока от него до Корзунова дозванивался, и пока он, тоже по телефону, беседовал с некоторыми своими поклонниками, чтобы им быть успешными подольше… — дядя Ёся снова стал собой, тем одесситом, который к месту и не к месту бравирует своим выговором. — Он про радио предупредил, что не стоит тебе пока туда идти, даже если приглашать будут. Предложил деньгами помочь на регулярной основе. Но торговался! А я тоже не промах, тоже на Привозе не проездом бывал!

Вошла Зинаида Ованесовна, потушила свечу и ушла за ширму. Я расправил кровать и натянул одеяло на голову.

— Коля, я что имею радость сказать? Разговаривал с Корзуновым, он пообещал завтра отправить нас подальше от Москвы, с концертом. Вот я тоже думаю, от начальства, особенно от некоторого, и он снова потрогал переносицу, — надо быть подальше! Но Виктор Иванович просил с утра первым делом к нему, в Главполитуправление прибыть.

Он еще что-то говорил. Я сонно подумал, что забыл снять очки, но заснул прежде, чем сделал это.

Снилась мне Эдит Утесова, красивая, как мадонна. Но она почему-то смотрела на меня с тем же выражением, что и Берия сегодня. И веяло от неё холодом, физически ощутимым.

Я проснулся и едва не засмеялся в голос — Вова ночью протянул руку и стащил с меня одеяло. Его одеяло укрывало ноги, а мое натянул на торс. Я встал, нашел на свободной кровати еще одно, укрылся.

— Пусть мне сегодня приснится моя Валентина, — подумал я и заснул сном праведника.

Утром, свежий после сна, я был у Корзунова раньше него самого.

— Пришел уже? — он вошел в приемную и одобрительно кивнул. — Ну ты, Николай, устроил вчера встряску. Всем нам! А мне уже твою песню принесли, кто-то особо бдительный не просто запомнил, а еще и записал. Кстати, мне в трех экземплярах её подали с сопровождением, — он расхохотался, было, но оборвал смех. А вообще будь осторожнее. Особенно там, куда вы сейчас поедете.

Он вошел в кабинет, пригласил меня жестом и сразу прошел к столу. Вытащил из ящика пухлую папку и бросил на стол.

— Смотри, после каждой твоей поездки, после каждого выступления, уже у меня целая том набрался от неравнодушных граждан. Сигналы поступают постоянно. Особенно заинтересовались после твоего концерта в Наро-Фоминске. Ты прошел мимо своей соседки и не узнал её. А когда пожилая женщина тебя окликнула, ты не отреагировал, будто не твое имя. Но это мелочи. А вот то, что ты не сообщил о своем школьном товарище, а на самом деле немецком диверсанте, бросает тень на тебя. И хорошо, что твоя подруга ликвидировала его. Тамара Легостаева, — он заглянул в папку, нашел нужный отчет и кивнул:

— Да, Легостаева. Если бы не она, вряд ли бы ты вчера вернулся от Лаврентия Павловича, и вряд ли бы сейчас сидел бы передо мной, — он, брезгливо скривившись, захлопнул папку и кинул её обратно в ящик стола.

— Понял. Есть не высовываться, — ответил я. — Куда предстоит ехать с концертом в этот раз?

— Да места все знакомые, вы там были уже, но тут причина — поздравить бойцов женского пола с Днем Международной Солидарности Трудящихся женщин.

Вот тут я едва не зажмурился.

Я забыл, что после дня Советской Армии сразу идет женский день!

Может быть, успею послать открытку Тамаре?..