— Немножко не доехал, — ответил Сталину Берия. — Скоро будет.

Сталин кивнул ему, потом показал рукой на свободные стулья и пригласил нас с Утесовым:

— Садитесь, товарищи артисты.

Мы сели. Я поставил гитару рядом, прислонив её к спинке стула.

На столе все было очень по-простому, никаких изысков: мясная нарезка, квашеная капуста в глубоких мисках, хлеб, нарезанный толстыми ломтями и курица — одна, на всю честную компанию. По сравнению с новогодним столом в театре сегодня было очень скромно.

Сталин, как добрый хозяин, угощал:

— Ви кушайте, кушайте, проголодались наверное?

— Курочка хороша, но маленькая, — хохотнул Утесов.

— Пододвиньте курицу Леониду Осиповичу, — Сталин махнул трубкой подавальщице. — Пусть кюшает.

Утесов оторвал от тушки ножку, вторую рванул и подал мне. Я кивком поблагодарил его и положил на тарелку, рядом в соленым огурцом и помидоркой. Есть не хотелось совсем. Взял в руки гитару, начал перебирать струны.

Собирался спеть сегодня другие песни, но, глядя на Иосифа Виссарионовича, почему-то в голове звучала совсем иная мелодия. Запел, и разговор за столом смолк.

— Я «Як» — истребитель, мотор мой звенит, небо — моя обитель, но тот, который во мне сидит, считает, что он — истребитель. В этом бою мною «Юнкерс» сбит, я сделал с ним что хотел, а тот, который во мне сидит изрядно мне надоел, — я пел и сожалел, что нет в голосе той хрипотцы Высоцкого, которая придает песне силу.

Утесов забыл про курицу и слушал песню. Глаза его горели, и я понимал, что эта песня в его исполнении зазвучит совсем по другому — более органично, что ли?

— Я в прошлом бою навылет прошит, механик меня заштопал, а тот, который во мне сидит, опять заставляет в штопор…

Вроде бы пел для всех, но сам я знал, что пою только для Сталина. Он, скорее всего, тоже это понял. Иосиф Виссарионович смотрел на меня так серьезно, с таким пониманием, что брала оторопь.

— Хорошая песня, — сказал Сталин, когда я спел последнюю строчку. — Правильная песня. Слова правильные: «Мир вашему дому». Если воевать, умирать надо с такими словами. Но не ваша песня, — и он прищурился.

— Вы правы, товарищ Сталин, не моя, — согласился с ним. — Я слишком молодой для этой песни. И голос другой должен быть.

— У меня и голос подходящий, и внешность, — вроде бы в шутку, произнес Утесов.

— Если Николай не против, то да — и голос будет правильный, и внешность, — поддержал его Сталин.

Буденный вошел в обеденный зал, когда я уже заканчивал песню.

— Добрая песня. Но ведомого жалко, — сказал Семен Михайлович, разглаживая усы.

— Всех жалко. Керченский полуостров как будем сейчас жалеть? — Сталин обвел присутствующих тяжелым взглядом. — Вместе жалеть или по очереди? Какую сначала? Сорок седьмую жалеть будем? — трубка развернулась в сторону Жукова. — Или сначала пятьдесят первую пожалеем?

— Тогда уж сорок четвертую, — заметил Буденный. — Оставлять надо Керчь, не удержим мы Крым. И я согласен с товарищем Жуковым полностью.

— Я то же самое предложил Мехлису, а он что сделал? Единственного грамотного и волевого командующего снимать собрался. Толбухин справится с командованием. А снимать надо Козлова. Слабоват для командующего фронта, — Жуков смотрел на Сталина в упор.

Я знал, что в той, моей жизни случится в Крыму и язык у меня буквально чесался, рассказать прямо сейчас, что произойдет.

Но — а произойдет ли?..

Уже заметил некоторые расхождения с той историей, которую я помнил, и сейчас мне «повезло» оказаться за одним столом с людьми, которые принимают решения.

Трубка Сталина завершила круговое движение, показав на меня.

— Ви вернулись с Крыма, товарищь Щестаков, — Иосиф Виссарионович смотрел на меня. — Как ви оцениваете обстановку?

— Если наши войска оставят Крым, то удастся сохранить не только людей, технику, но и не допустить врага к Майкопу. И вообще на Северный Кавказ. Это стратегическое отступление. В том, чтобы дать размазать три армии, ума много не надо. А Козлов не удержит фронт, — сказал я прежде, чем сообразил прикусить язык.

Я замолчал в тот самый момент, когда Леонид Осипович незаметно для остальных, под столом, наступил мне на ногу.

— Стратегов у нас много, — Иосиф Виссарионович раздул ноздри и сжал трубку так, что костяшки пальцев побелели.

— А давайте я спою? — предложил Утесов, все еще поглядывая в мою сторону. — Николай, подыграй мне?

Я передал ему гитару, отодвинул стул и прошел за аккордеоном. Когда повернулся к столу, увидел, что Берия смотрит на меня. Взгляд его был холодным и изучающим.

Потом он повернулся к Сталину и кивнул. Эти двое без слов понимали друг друга. Кажется, я допрыгался. Эх, язык мой — враг мой…

— Долго я бродил среди скал, я могилу милой искал, — запел Утесов. — Но найти её нелегко. Где же ты, моя Сулико?

— Сердцу без любви нелегко. Где ты? Отзовись, Сулико! — припев подхватили все, и хор получился слаженный, спевшийся.

Я тоже пел, но Берия отвлекал. Он продолжал изучать меня, и мне это очень не нравилось. Признаю, сделал глупость, но если эта «глупость» поможет сохранить жизни людям, то я готов за неё ответить. Что стоит одна моя жизнь рядом с тысячами смертей, причем совершенно бесполезных — как на Керченском перешейке, так и в катакомбах Аджимушкая? Я мысленно молился, чтобы Жукову и Буденному удалось убедить Сталина отвести войска на Таманский полуостров.

Когда Утесов закончил песню, Сталин обратился ко мне:

— Спойте что-нибудь такое, что вам больше нравится, — и он, хитро улыбнувшись в усы, — добавил:

— Не то, что приготовили дома.

Он посмотрел на Утесова.

— Давайте, Леонид Осипович, ви как старший начните.

Утесов взял гитару в руки и пальцы забегали по струнам. «Мурка» — эту песню не знает разве что глухой. Хотя, наш Вова её точно знает. Сам слышал, как он отстукивает её на барабанах. Но песня меня удивила — этот вариант «Мурки» я слышал впервые. Как я вообще мог упустить? Это после ресторана девяностых? Так вот неожиданно восполнил пробел.

— Раз пошли на дело, я и Рабинович, Рабинович выпить захотел. А как же тут не випить, — с одесским выговором пел Утесов, — бедному еврею, если у него завелся медный грош?

После мурки я наиграл «Одессита Мишку». Мы уже пели её на концерте и именно эту песню «выпросил» у меня Леонид Осипович. Утесов, узнав мелодию, бросил на меня о-очень многозначительный взгляд и снова наступил мне на ногу под столом. Но я продолжал играть.

— Широкие лиманы, зеленые каштаны, — запел Утесов, — качается шаланда на рейде голубом… В красавице Одессе мальчишка голоштанный с ребячьих лет считался заправским моряком.

Хрипловатый голос Утесова как нельзя лучше подходил для этих строчек. Слушали молча, уверен, что некоторые из присутствующих впервые слышали эту песню. Когда Леонид Осипович допел до строчек: «Широкие лиманы, сгоревшие каштаны, и тихий скорбный шепот приспущенных знамен… В глубокой тишине, без труб, без барабанов, Одессу покидает последний батальон», — Берия после этих слов снова посмотрел на меня.

Когда песня закончилась, Иосиф Виссарионович посмотрел на меня и медленно, задумчиво произнес:

— Глюпый… но смелый. Это хорошо. И что ви, молодой человек сами любите петь?

Я опустил взгляд, делая вид, что нуждаюсь в этом при игре и, когда закончил вступление, запел:

— С чего начинается Родина? С картинки в твоем букваре. С хороших и верных товарищей, живущих в соседнем дворе. А может она начинается с той песни, что пела нам мать? И то, что в любых испытаниях у нас никогда не отнять, — поднял голову, обвел присутствующих взглядом и улыбнулся, в который раз порадовался, что у меня такая детская внешность, хотя ни Сталина, ни Берию она, похоже, не обманывает.

Уверен, уже сегодня Берия потребует мое досье, а оно есть — уж после визита в НКВД обязательно.

— С чего начинается Родина? С заветной скамьи у ворот. С той самой березки, что во поле под ветром, склоняясь, растет. А может она начинается с весенней запевки скворца? И этой дороги проселочной, которой не видно конца? С чего начинается Родина? С окошек, горящих в дали. Со старой отцовской буденовки, что где-то в шкафу мы нашли, — тут Буденный подкрутил ус и улыбнулся, видимо, вспомнив своих детей.

— А, может, она начинается со стука вагонных колес и с клятвы, которую в юности ты ей в своем сердце принес, — закончил я песню в полной тишине.

Сталин поднял руки и несколько раз похлопал в ладоши. К нему тут же присоединились остальные.

— Почему ми не слющаем такие хорощие песни по радио? — задал вопрос Иосиф Виссарионович, ни к кому конкретно не обращаясь. — Николай Петрович, ви мне про Надежду спойте, пожалуйста.

Он произнес слово «Надежда» с такой интонацией, что всем было понятно, о ком он думает.

Я удивился, что снова по имени-отчеству называют. И кто? Сам Сталин. Не могу точно сказать, что я чувствовал в тот момент, но пел так, будто пою последний раз в жизни.

— Ну ты молодец! — тихо, чтобы слышал только я, сказал Утесов. — Такого чуда я еще не слышал.

А я вспомнил Анну Герман и её исполнение, куда мне до неё! Голос, конечно, красивый, но слабенький беру всего две октавы.

После песни Леонид Осипович аккуратно начал меня теснить к буфету.

— Давай, давай, Коля, сматывайся потихоньку, — он подхватил гитару.

За столом беседовали, кто с кем, только Берия сверкнув под светом люстры своим пенсне, бросил быстрый взгляд и будто потерял интерес.

— Ну ты, пацан, фартовый, — выдохнул Утесов, сразу же, как мы вышли к машине. — Но смотри, пуля один раз мимо летит, второго такого шанса не будет. Язык прикусывай, вьюноша — голова, чтобы ей стать умненькой, целее будет! — он говорил это все с тем же одесским акцентом, с которым разговаривал Иосиф Самуилович.

Вспомнив нашего настройщика, я рассмеялся — не специально, и мне было не смешно — все-таки, наверное, смех нервный.

— Ты посмотри на этого юного вундеркинда! — воскликнул Утесов, всплеснув руками, и тоже рассмеялся.

— Я едва «Тум балалайку» не спел, — сквозь смех, едва выговорил я. — Могу на русском, могу на идиш — как пожелаете.

— Спел бы — порадовал бы меня, старика, — Леонид Осипович хлопнул меня по плечу. — Но остальные бы точно тебя не поняли, и уж точно не оценили бы.

Он уселся рядом с водителем, потом повернулся ко мне в полоборота и тихо произнес:

— Садись, давай, в машину, рязанский русский парень. Пора домой! Как ты смотришь на то, чтобы заглянуть ко мне в гости? Там Ёся, старый ловелас, уже замучил мою дочку рассказами о нашей бурной одесской молодости. А молодость у нас такая была, чтоб её уши, пусть будут здоровенькими, никогда об этом не слышали! Таки старый проказник неисправим. Но вряд ли будет при её муже переходить границы нравственности. Он так волновался за твою поездку, что я предложил ему подождать у меня. А балалайку ты правильно не стал петь, не любят нас, евреев. И где наша Земля Обетованная?..

— На самом деле нет никакой Земли Обетованной, — уже серьезно ответил ему.

— Знаю. Потому и слушал твою песню про Родину со слезами на глазах, и вспоминал Одессу, — вздохнул Утесов.

Я смотрел на него и тоже пытался вспомнить: когда в Советском Союзе начались гонения на евреев? В сорок шестом году? Или в сорок девятом? Как-то раньше я никогда не задумывался над этим, но точно знаю, что после приезда в СССР Голды Меир.

Жил Леонид Осипович неподалеку от нашего общежития, на Красносельской улице. Квартира у него была на «еврейском» третьем этаже. Большая, пять комнат, одна комната для домработницы. Сама домработница, не смотря на поздний час, не спала. Она хлопотала возле плиты на большой кухне — десять квадратных метров и то и дело подавала в окошко тарелки с разносолами. Утесов не жил бедно, и стол у него был накрыт куда щедрее, чем у товарища Сталина.

— Ой, сердце мое изболелось, пока я придумывал что с тобой, Коля, могло случиться таки благодаря твоему юному возрасту, чтобы тебе дожить до старости! — встретил меня причитаниями Иосиф Самуилович.

— Ёся, не бойся, во-первых имею тебе сказать, что мальчик был под моим чутким руководством, а во вторых, товарищ Сталин спросил, почему твой мальчик не поет по радио. И я что имею тебе сказать? Не надо ему петь на радио. Лишняя популярность в таком юном возрасте еще никому не принесла счастья, — Утесов прошел к буфету, достал графинчик и налил в рюмки коричневую, тягучую жидкость.

Я отказался, прекрасно помня, что со мной было, когда меня выловили на сейнер.

— Полноте, это настойка, наша Шурочка её из своих довоенных запасов выделяет по большим праздникам, — усмехнулся Утесов.

Я молча покачал головой, отказываясь. Но есть захотелось. Смотрел на копченую колбасу так, как будто не ел три дня. Даже показалось, что во рту появился привкус колбасного изделия. — Присаживайся, чувствуй себя как дома, — Леонид Осипович отодвинул стул, приглашая меня.

— Таки только забывать, что ты в гостях не рекомендуется, — тут же вставил дядя Ёся.

Я едва не поперхнулся слюной от неожиданности.

— Одесский юмор? — спросил его, хмурясь.

— Не обращайте внимания, вьюноша, — рассмеялся Леонид Осипович. — Мы всегда так шутим с Ёсей. И это еще анекдоты одесские не начали рассказывать!

А давайте я вам расскажу? — предложил им и сразу начал:

— Утро, Одесса. На балконе тетя Рая. Выглядывает из другого окна напротив тетя Софа и кричит через улицу: «Раечка, ты заболела? Я видела, как ночью от тебя уходил доктор!». «Софа, отвечает тетя Рая, — от тебя каждую ночь то летчик уходит, то танкист, то моряк. Я же не кричу на всю улицу, что началась война?»…

— Не слышал! — воскликнул Утесов и захохотал. — Браво, юноша!

У меня заурчало в животе.

— Ой-вэй! — воскликнул дядя Ёся. — Под его чутким руководством, где уж там? А ребенка покормить не додумался?

— Я ему курицу предлагал, — ответил другу Леонид Осипович.

— Ты, Лазарь, хотя бы дома не будь евреем, — проворчал дядя Ёся, — угощайся, Коля! Не обращай внимание на этого очень сухого человека!

Утесов рассмеялся, пододвинул ко мне тарелку, полную борща.

— Ешь, Коля, ешь, Шурочка всегда ждет меня после концерта с накрытым столом.

— Я еще второе приготовила, — домработница высунула в окошко между кухней и столовой румяную физиономию и улыбнулась, обнажив щербинку между передних зубов. — А что я по деревенски мыслю, Леонид Осипович? Когда вас угощают на приемах, вы всегда думаете: «Ем я для себя или для того, чтобы изобразить уважение?». Вот и приходите потом голодным, как собака!

И она вернулась к плите.

Я зачерпнул ложку горячего, наваристого борща, и закрыл глаза от наслаждения.

— Ты бутербродик с колбаской бери вприкуску, — предложил Леонид Осипович.

Я надкусил бутерброд, но не успел проглотить: где-то у входной двери раздался смех и в столовую вошла женщина, которая показалась мне просто нереально красивой. Я поперхнулся.

— Эдит, доченька, познакомься — это тот талантливый юноша, о котором я тебе рассказывал, — представил меня Утесов и, усмехнувшись, подал салфетку. — А Ёсю ты знаешь, он таки немножко нянька талантливого мальчика.

Я чувствовал, что уши опять горят. Вот как жить с такой чувствительной белой кожей?

— Кстати, Эдит, я думал, что ты нашего гостя весь вечер развлекаешь, а ты оставила его одного, — упрекнул дочь Утесов.

— А моя компания разве ничего не значит? Или я по-вашему гостя развлечь не могу? — снова высунулась в окно домработница.

— Видели, какая мегера? — по-доброму рассмеялся Утесов. — Но готовит хорошо! Просто чудо как хорошо!

В дверь позвонили. Шура пошла открывать. Вернулась спокойная, молчаливая и, посмотрев на меня, тихо произнесла:

— За вами пришли. Потом еще тише добавила:

— Из органов.