— Клоун, — сначала хмыкнул Корзунов, но потом сказал:

— Хотя тебе пионерский галстук на грудь, и вполне за пионера сойдешь. Ладно, вот список на ближайшую неделю, проведете концерты в госпиталях. Сильно не расслабляйтесь, в марте снова будут поездки на фронт, дадите концерты перед бойцами. Сегодня отдыхайте. Все, можешь быть свободен.

Я не стал задерживаться в кабинете. Шел обратно в общежитие медленно, торопиться некуда, а подумать надо. Шутка ли — концерт на даче Сталина! Признаюсь, немного переживал. Как там у Грибоедова? Минуй нас пуще всех печалей и барский гнев, и барская любовь? Да, точно так. Великое искушение, вот так взять, и выложить товарищу Сталину все, что я знаю о Великой Отечественной Войне. Но — вряд ли поможет. Скорее, меня посчитают шпионом и расстрел будет обеспечен без суда и следствия.

Так и не решил, как мне себя вести во время «праздничного концерта». Ладно, посмотрим по обстоятельствам.

Но «смотреть по обстоятельствам» не пришлось. Как мне себя вести на даче у товарища Сталина, мне «объяснили» товарищи из НКВД. Признаться, я уже и позабыл об этом. А ведь Корзунов предупреждал, что будет «инструктаж». Почему-то там, в Главполитуправление, подумал, что опять «пригласят в гости» на Лубянку, но вышло все по другому.

Мы давали по три-четыре концерта в день. Не только в госпиталях, но и на предприятиях Москвы. Выступали на заводе «Серп и Молот», на заводе имени Сталина — «ЗИЛе», который частично запустили. Дали большой концерт перед железнодорожниками.

Вечером приезжали в общежитие и просто валились с ног. Мне иногда казалось, что улыбка, с которой я обращался к публике, намертво прилипла к лицу. В текучке этой недели даже и не вспомнил, что надо подготовить что-то для сольного концерта.

Двадцать третьего февраля, с самого утра в дверь постучали. Не громко, но настойчиво. Дядя Ёся, он вставал ни свет ни заря, открыл дверь и, выслушав, тут же метнулся к моей кровати.

— Ой-вэй, Коля, там за тобой пришли и я таки не знаю, что хуже — выйти к этим товарищам или спрятаться от них? — обеспокоенно произнес он.

Я встал, оделся, вышел. За дверью стояли двое в штатском. У одного в руках был большой сверток.

— Доброе утро. Я думаю, товарищ Корзунов вас предупредил о нашем возможном визите? — спросил один из товарищей.

Я кивнул, с трудом сдерживаясь, чтобы не зевнуть.

— Приведите себя в порядок, мы ждем вас в красном уголке. Здесь новая форма, портной ждет внизу, если будет нужно, сразу подгоним по фигуре, — и мне, прямо через порог, всучили сверток.

Они повернулись и быстро направились к лестнице. Я прошел к кровати, положил сверток на тумбочку и сначала заправил постель. Дядя Ёся тем временем развернул коричневую оберточную бумагу и прицокнул языком.

— Таки имею нескромность поинтересоваться, куда тебя так решили нарядить? Или я чего-то не знаю? — и настройщик, подозрительно щурясь, встряхнул новенькую гимнастерку из полушерстяной ткани, на пол упал новенький ремень, громко стукнув пряжкой о доски пола.

— Концерт буду давать, сольный. На даче Сталина вечером, — сообщил ему. — Так что если не вернусь, считайте меня коммунистом.

— Ой-вэй! Тьфу на тебя верблюдом! Таки разве можно беду раньше времени будить? Пусть спит себе, чтобы ей иметь крепкий сон, — ужаснулся Иосиф Самуилович.

Я быстро оделся, застегнул ремень, натянул на ноги новые хромовые сапоги.

— Прохари, красивые, — это проснулся Вова.

Он высунул руку из-под одеяла, погладил голенище моего сапога и восхитился:

— Мягкие!

Я быстро спустился на первый этаж. В красном уголке меня ждали трое. Те двое, что поднимались в комнату, и с ними еще один, постарше. Третий товарищ уже раскрыл небольшой чехол, на столе лежал портновский метр, подушка с иглами и булавками. Он сразу приступил к делу. Повернул меня одной стороной, другой, потом посмотрел на своих спутников и отчитался:

— Сидит, как влитая. Подгонять не надо, — и собрал свой портновский инструмент.

— Отлично, Павел Ильич, вы можете идти. Подождите нас в машине, — попросил его старший по возрасту и обратился ко мне:

— Походите, чтобы форма обмялась по фигуре, ближе к вечеру подшейте свежие воротнички. Сегодня отсюда не отлучайтесь, мы заберем вас в семнадцать часов. Песни подготовили? — он вопросительно смотрел на меня.

— Их сейчас спеть? — вопросом на вопрос ответил я.

— Да нет, что вы, что вы, — он махнул рукой. — «Надежду» мы уже слышали, с остальным репертуаром тоже знакомы. — Споете «На позицию девушка провожала бойца», и… думаю, подойдет еще та песня про дороги и степной бурьян. Но Власик… Николай Сидорович еще может высказать свои пожелания по поводу вашего репертуара. Ну все, товарищ Шестаков, до вечера, — и они вышли.

Праздничные концерты агитбригада «Огонек» давала без меня. Иосиф Самуилович уверил, что все будет в порядке. Капуста с Зайцевым тоже сказали, чтобы я не переживал. Весь день, до вечера, заняться было нечем и я написал письмо Тамаре.

Не сразу получилось, несколько раз начинал. Потом мял бумагу и брал новый лист. Слов не находилось. Я бы исписал тетрадь полностью, если бы мои слова адресовались Валентине, я бы рассказал, как тоскую без нее, как часто думаю о ней, поделился бы всем, что пережил здесь. А этой девушке я не знаю, что писать.

У ног терлась кошка, мурлыкая, выпрашивая ласку. Поднял её на колени, погладил и как-то сами появились слова: «Дорогая Тамара, спасибо тебе за письма, я их прочел и рад. Что у тебя такой мудрый и опытный командир. Ты его слушай, он действительно говорит правильные вещи. У меня все в порядке, даем концерты, часто бываем на фронте. К нам прибилась кошка, сначала мы думали. Что кот, назвали Пушком, но имя потом менять не стали. Так и осталось: кошка Пушок, правда комендант общежития зовет её Пушинкой. Она очень красивая, пушистая, и тебе бы понравилась. Я не знаю, какой будет жизнь после войны. Наверное — трудной, даже точно трудной, но обязательно счастливой. Ты главное доживи до Победы. Береги себя». И подписался «Николай Шестаков».

Суховато, но я не мог обещать ей того, чего не смогу дать. Тамара — девушка видная, сильная, но в душе очень нежная и чувствительная. Однако характер такой, что коня на скаку остановит. Девушка она инициативная, и если чего-то хочет, то это у неё будет обязательно. Однако я понимал то, чего она сама, похоже, не понимала: в Тамариных письмах слишком много и слишком восторженно написано о командире. Похоже, девушка потихоньку влюбляется в него, сама того не замечая.

Как я отношусь к этому? Да никак. Ровно. Жизнь сама расставит все по своим местам. Но с каждым письмом эта девушка вызывала у меня все большее уважение и… жалость.

Я никогда не был мастером эпистолярного жанра, и письмо получилось простеньким. Ладно, что есть, то есть. Отнес письмо на почту.

Вернулся, сразу занялся воротничком. К пяти часам вечера был готов и, как это не странно, собран. Волнение, которое почувствовал в тот момент, когда Корзунов сообщил, что буду выступать перед Сталиным, и периодически возвращалось всю эту неделю, сейчас улетучилось. Напротив, мне было интересно своими глазами увидеть, насколько реальный Сталин отличается от того «кровавого образа вождя», который рисуют в будущем — все, кому не лень, и кто во что горазд.

В семнадцать за мной заехали, и через полчаса я был в Кунцево, на даче Сталина. Остановились на проходной, военные без знаков различия опросили выйти. Быстро и профессионально осмотрели кофр с аккордеоном, проверили гитару.

— Меня обыскивать не будете? — спросил их.

Пожилой человек окинул меня рентгеновским взглядом и хмыкнул:

— Я и так вижу, кто передо мной. Мальчик, ты идеальный кандидат на совершение покушения, при других условиях. У тебя внешность настолько располагающая, что будь ты шпионом, ты бы далеко пошел. Но — не в этой жизни, — и он махнул рукой, приглашая следовать за ним.

Я знал, кто это. Власик — практически, тень Сталина. Он умудрился отодвинуть даже Берию. Не просто начальник охраны вождя, но и мажордом, если так можно выразиться.

Инструктаж я все-таки получил. Власик четко и подробно объяснил, как войти, где сесть, как вести себя за столом.

— За столом? — удивился я. — Я думал, что просто исполню песни и восвояси.

— Это на случай, если пригласят — бывает по всякому, — объяснил Власик.

Он провел меня через прихожую, направо — в большую комнату. Вдоль стен стулья, в центре — рояль.

— Располагайтесь, сейчас остальные подъедут, придется немного подождать, — и Власик вышел, оставив меня одного.

Я подошел к роялю, открыл крышку, пробежал пальцами по клавишам. Инструмент отличный, «Беккер». Незаметно начал наигрывать мелодию. Наверное, воспоминания о Валентине вернули меня в мое прошлое (мое настоящее прошлое, прошлое Ивана Соболева, не Коли Шестакова). Вспомнился последний день моей жизни там, наша дача, кусты смородины вдоль забора, яблоня. Валентина варит варенье, аромат стоит такой, что глотаю слюну. Кум с разговорами о политике — диванного уровня, естественно. Салат из помидор и огурцов, с растительным маслицем, вареная картошечка, сало. Валентина смеётся над анекдотом кума и собирает на стол. Обед. После которого мы пошли копать тот злосчастный погреб. Так стало тоскливо, что сердце завязалось в тугой узел. Стало трудно дышать, и я начал тихонько напевать:

— Позови меня тихо по имени, ключевой водой напои меня. Отзовется ли сердце безбрежное, несказанное, глупое, нежное. Снова сумерки всходят бессонные, снова застят мне стекла оконные. Там кивает сирень и смородина, позови меня тихая родина…

К роялю подошел Утесов, я даже не слышал, как он вошел. Просто встал рядом и, жестом попросил продолжать. Я кивнул.

— Позови меня на закате дня, позови меня, грусть-печаль моя, позови меня… Знаю, сбудется наше свидание, затянулось с тобой расставание. Синий месяц за городом прячется, не тоскуется мне и не плачется. Колокольчик ли, дальнее эхо ли? Только мимо с тобой мы проехали. Напылили кругом, накопытили, даже толком дороги не видели, — допел я второй куплет, дальше проигрыш, и припев подхватил Леонид Осипович:

— Позови меня на закате дня, позови меня, грусть печаль моя, позови меня… Позови меня на закате дня, грусть печаль моя, грусть печаль моя, позови меня.

— Позови меня тихо по имени, ключевой водой напои меня. Знаю, сбудется наше свидание, я вернусь, я сдержу обещание, — закончил я песню и замер, подняв руки над клавиатурой.

— Браво! — он похлопал в ладоши. — Просто изумительно! Это что-то новое? Впрочем, можешь не отвечать, я слышал, что ты сам пишешь песни.

Я чувствовал, что у меня начинают гореть уши.

— А что смущаешься? — Утесов хохотнул. — Вижу, не зря Ёська обивает пороги Союза композиторов и Союза писателей с твоими стихами и песнями. И ведь он дожмет их, либо туда, либо туда примут. Я, кстати, тоже походатайствую. Нельзя, чтобы такой талант на армейском пайке загибался. А Ёся — он мертвого из гроба поднимет, если что-то вбил себе в голову. О тебе сейчас только глухой не слышал, в нашей среде, конечно, — он усмехнулся, но как-то не весело. — Ты знаешь. Коля, артисты все страшно завистливы. Даже я. Но — я успешен, и постоянно борюсь с этим неприятным чувством. Но иногда царапает: ну почему не я такой самородок, а какой-то мальчишка. У тебя, Коля, каждая песня — алмаз, но без огранки. Ладно, думаю, у нас будет время поговорить о песнях. Ты первый раз ведь на таком… — он сделал паузу, снова усмехнулся, — «концерте»?

— Да, и совершенно не представляю, чего ожидать и как себя вести, — ответил ему честно.

— А пойдем, поговорим, — и он прошел к стульям у стены.

Леонид Осипович сел, я взял стул, поставил на против, спинкой вперед и сел, лицом к нему. Руки положил на спинку стула, приготовившись слушать. Что принимать веру из того, что расскажет Утесов, а что нет, решу потом.

— Ага, не доверяешь? — хохотнул Утесов. — Ты мне сейчас напоминаешь школьного хулигана перед директором, ну да ладно. Петь будем по очереди, в очень неформальной обстановке. Фактически — просто застолье. Учти, Иосиф Виссарионович имеет привычку напоить присутствующих, — он развел руками в стороны, — до положения риз. И потом посмотреть, кто как себя поведет, а главное, кто что скажет. Отказаться, как ты сам понимаешь, военачальники не могут. Но к нам, артистам, отношение у Сталина немного другое. Предложить — предложит, но если ты сошлешься на обстоятельства — голос там сядет, например, или причины со здоровьем не позволяют, он настаивать не будет. Я обычно выпиваю стопочку-две, не больше. Но у меня закалка, и печень каменная, керосин переварит, — он усмехнулся, видимо. Что-то вспомнив. — У тебя со спиртным какие отношения?

— Конфликтные, — ответил я. — Меня когда в Керченском проливе недавно вот выловили, сунули стакан спирта для согрева. Так я сразу с ног и потом едва выжил. Не мое, однозначно.

— Вот так и скажи, что мол, полная непереносимость. И не принимай за чистую монету ничего, и никого не считай другом. Впрочем, сам увидишь, — Леонид Осипович закинул ногу на ногу, достал серебряный портсигар, открыл.

Я глянул — «Герцеговина Флор», то же, что курит Сталин. Утесов закурил, выпустил струю дыма и продолжил:

— За языком следи. Товарищ Сталин очень непредсказуемый человек. Один всю правду выложит, еще и с критикой на руководство страны — и ничего. А другого за невинное замечание может отправить туда… — тут он снова затянулся, — откуда не возвращаются. Вот, к примеру, взять Михаила Кольцова. На моих глазах все произошло, на приеме, в тридцать восьмом году. Михаил Кольцов — знаменитый журналист. Он, по сути, создал новый «Огонек». Потом был корреспондентом газеты «Правда» в Испании, но фактически являлся негласным представителем советского руководства в стране. Так вот, что случилось на том приеме? По возвращению из Испании, Кольцов был приглашен на празднование седьмого ноября, если я не ошибаюсь. Все уже изрядно выпили, я рядом с Кольцовым стоял, еще люди рядом были. Кольцов, как всегда, рассказывал байки. Он вообще рассказчик был необыкновенный. Тут товарищ Сталин подходит к нам и спрашивает: «А скажите, Михаил, как вас в Испании называли? Мигуэль?» Кольцов отвечает: «Михаэль, товарищ Сталин». Сталин с нажимом на «Г», говорит: «Так вот, товарищ МиГуэль, если вы попытаетесь нам изменить, мы все тут благородные гишпанцы. — и он так медленно обвел нашу компанию тяжелым взглядом, — сделаем так, чтобы ваше имя никогда не забыли».

— А Кольцов что?

— А что Кольцов? Он ничего не понял, стоит, улыбается. Иосиф Виссарионович публично обнял его, похлопал по спине и отошел. Вроде бы ничего такого и не было сказано, но этот прием оказался последним, на котором видели Кольцова. Через месяц он был арестован. Одни говорят, что его расстреляли, другие — что он в какой-то из тюрем, третьи болтают, что он снова на задание. Но выводы сделали все. Так что любой разговор с товарищем Сталиным — это рулетка, — он еще раз затянулся, глубоко, долго, выдохнул дым и добавил:

— Русская рулетка.

Открылась дверь и Власик пригласил нас следовать за ним.

Застолье уже было в разгаре. В столовой, за большим столом, который был накрыт достаточно просто, но с большим количеством разномастных бутылок, сидели главные люди Советского Союза: сам Сталин, рядом с ним поблескивал пенсне Лаврентий Павлович Берия; по левую руку от вождя расположился Молотов; следом пухлый и потный Маленков, одетый во френч военного образца; седой, с козлиной бородкой, Калинин был тут же и уже изрядно пьяный.

Напротив Сталина, с другого торца стола сидел Жуков. Сразу на ним, напротив государственных деятелей, расположились военные. Генерал Конев сидел по левую руку от Жукова. Они о чем-то горячо спорили. Слышал, что эти двое терпеть друг друга не могут, однако на время войны все их противоречия отошли на второй план. После Конева человек в летной форме — Голованов, командующий авиации дальнего действия. Рядом с ним очень пожилой военный — Штименко, пышноусый и улыбчивый. Еще я узнал Шапошникова — начальника Генштаба. Он мне напомнил кукольного конферансье в бессмертном «необыкновенном концерте». Настолько был похож, что я живо представил. Как он говорит: «Шахерезада Ивановна»…

— Товарищ Жюков, — Сталин произнес это тихо, но услышали все и разговоры моментально смолкли, — а где у нас товарищ Буденный? Почему его нет за нашим столом?