В голове навязчиво звучала мелодия из «Санта Барбары», а на языке вертелся вопрос. Но я не мог сформулировать, не мог конкретно сказать, что меня смущает. И только когда сели в автобус, я вспомнил.

— Дядя Ёся — воскликнул с некоторым недоумением, — вы сказали, что арфистка Амалия — любовь всей вашей жизни, а я помню, что у вас есть жена и дети! Как же так?

— Вот это поворот! — ядовито рассмеялся Михалыч. — Так ты, Ёся, у нас, оказывается, тайный ловелас?

— Да какой ловелас? Зачем обвинять человека в том, чего не было? Я люблю Амалию, как… — он поднял руку, пощелкал пальцами, подбирая правильное сравнение и выдал:

— Как можно любить скрипку Страдивари! А жена… она порядочная девушка из хорошей еврейской семьи. Моя мама, пусть ей в раю готовят самую лучшую рыбу фиш, сама выбрала мне невесту с правильными родственными связями. Я женился и мы с ней прожили жизнь, она стала хорошей еврейской мамой моим детям. Я её уважаю до самой глубины моей души и люблю, но… не так, как можно любить скрипку Страдивари.

— Понятно — мухи отдельно, котлеты отдельно, — подколол его Михалыч голосом, полным яда.

— Дама сердца, — одновременно с ним сказал я.

— Вот, это таки правильно, — Иосиф Самуилович посмотрел на меня с благодарностью в глазах. — А ты, Мища, не прав, — он повернулся к водителю и продолжил:

— У меня жена сейчас в Минске и я, как ты имел возможность справедливо заметить, бегаю, суечусь, живу какую-то маленькую жизнь, но думаю только о ней и о своих детях.

Я вдруг вспомнил, что Иосиф Самуилович учился вместе с Мехлисом в Одесском коммерческом училище, а значит, он не такой уж и старый — ему не больше пятидесяти трех лет. Наверное, из-за седой шевелюры я посчитал его совсем пожилым человеком.

— Так у тебя что, брак по расчету? Женился ради выгоды? — не унимался Михалыч. — К невесте приданым прилагались связи?

— Ой-вэй, Миша, как ты умеешь все опошлить, — вздохнул дядя Ёся. — Не так все однозначно, как хотелось бы… Или ты думал, что перед простым настройщиком из Одессы все двери в Москве сами открываются? Таки скорее нет, чем да. И потом, что такое связи? Хорошая вещь, но работают только когда ты их не используешь. Стоит только подойти к нужному человеку с просьбой о помощи, тебе помогут — сразу. Но потом все, когда подойдешь в другой раз с серьезным делом, тебе скажут: «Слушай, мы же тебе помогли? Помогли. Ты же свои вопросы разрешил? Разрешил», потом покривятся и опять помогут — уже не так охотно. И больше к этому человеку обращаться не стоит. Связи лучше использовать как золотой запас в банке. Все знают, что он есть, все подозревают, что он очень большой, и все тебя уважают.

— Как у вас, у евреев все сложно, — усмехнулся Михалыч.

— Это не у евреев, это у всех так работает. Просто у нас называют вещи своими именами и не обзывают полезное знакомство сердечной дружбой, — дядя Ёся пожал плечами. — А Амалия… это песня моей души. Но… Лева Зайцев… И кто бы таки мог подумать⁈ — он поцокал языком, выражая крайнее удивление.

— Как говорят у вас в Одессе: «Судьба играет человеком, а человек играет на трубе», — хохотнул Михалыч и, прищурившись, выдал:

— Стесняюсь спросить, Ёся, но не могу удержаться: как зовут твою жену?

Вопрос прозвучал с такой интонацией, что мне сразу стала понятна причина постоянных пикировок Михалыча с Кушнером: самый обычный латентный антисемитизм. Скорее, даже не осознаваемый Михалычем, просто водитель испытывает некоторое раздражение из-за условного «образа иного». На самом деле Михалыч не имеет ничего против Иосифа Самуиловича, и если нужно, прикроет ему спину, вытащит из-под огня. Уверен, что спроси его, скажет, мол, Иосиф — хороший человек, но — какой-то не наш…

— Таки не так важно, как зовут мою жену, важнее имя её двоюродной сестры. А двоюродную сестру мой Софочки родители называют Перл. Перл Соломоновна. Фамилия у неё Карповская, но она представляется Полиной Жемчужиной — еще с девятнадцатого года, с Харькова, с гражданской войны осталась подпольная кличка, — ответил старый (вот ведь привычка уже, какой же он старый?) еврей.

— Ни хрена себе, ты взлетел! — выдохнул Михалыч. — Серьезное приданое.

Я не сразу вспомнил, кто такая Полина Жемчужина, но, вспомнив, не хуже Михалыча, подумал: «Охренеть!». А Иосиф Самуилович не просто к слову упомянул имя сестры своей супруги, он, если говорить прямо, попросту «блеснул чешуей» — не удержался. Тоже, кстати, чисто еврейская черта.

Михалыч сел на водительское место и до самого общежития не сказал больше ни слова. Ехали под стенания Вовы про то, что «барабаны» намокли в морской воде, а он даже не может услышать, как они звучат. Бедный Вова, мне до слез было жалко его. Дядя Ёся, как мог, успокаивал этого большого ребенка, обещал, что отвезет барабаны в мастерскую, обработает специальным раствором, просушит и они будут стучать еще лучше, чем раньше.

Только вошли в общежитие, как вылетела кошка. Она неслась навстречу, с селедкой в зубах. За ней, размахивая свернутой в трубочку газетой, гнался Василий Егорович. Лохматая проказница взлетела Вове на плечо, урча и показывая всем своим видом, что добычу она «честно поймала» и будет биться за неё «насмерть».

— Ой-вэй, вы таки посмотрите на этого героя! — воскликнул Иосиф Самуилович. — Нормальные люди с фашистами бьются, а этот с кошками.

— Иосиф, я эту селедку съесть хотел! С картошечкой, с черным хлебушком. Отвернулся на минуту и — вот, — пожаловался комендант. — Так что не язви. Да, Коля, тебе тут письма пришли, пока вас не было. Ваня, отдай почту. Да, тут Зинаиде от сына письмо пришло, передали с оказией. Она мне его раз пять читала. Теперь ваша очередь слушать. Но не переживайте, оно коротенькое.

Он кинул полный сожаления взгляд на селедку, вздохнул и пошел в кабинет.

— Зинаида Ованесовна в комнате? — спросил я.

— Нет. Просила передать, если вы в её отсутствие вернетесь, что пошла в госпиталь, Зою проведать, — он повернулся и, усмехнувшись, добавил:

— На самом деле она пошла ей письмо от Ашотика читать. Хотел бы я посмотреть на этого Ашотика. Почему-то такой маменькин сыночек представляется.

— И зря, партизаны его героем считают, а фашисты ему прозвище Кавказский Зверь дали, — возразил коменданту.

— Надо же, а слушаешь Зинаиду, и сплошные «не простудился бы, пока в засаде лежать будет» и «ноги промочит на болоте», — заметил Егорыч. — Женщины, что с них возьмешь.

Дежурный тем временем достал из стола несколько треугольников, протянул мне. Я сразу узнал точный, аккуратный почерк Тамары. В комнате положил письма на тумбочку и пулей мыться. Тер тело мочалкой до покраснения, морская соль, казалось, въелась намертво. С наслаждением натянул чистую одежду и подумал: «Как мало человеку надо для счастья».

Умиротворение продержалось ровно до того момента, как развернул первое письмо.

«Дорогой Коля, уже пишу тебе третье письмо, и все никак не получается отправить. Наш лыжный батальон застрял в лесах под Ельцом, мы сейчас воюем на Брянском фронте. Я веду счет убитым фашистам — делаю зарубки на прикладе своей винтовки. Их уже двадцать семь. Я гордая такая, что и не высказать! Представляешь, я уничтожила двадцать семь фашистских снайперов! Наш комбат сказал, что будет представлять меня к награде, когда будет пятьдесят убитых фашистов. Осталось всего чуть-чуть. Представляешь, когда мы с тобой поженимся, на свадьбе твоя невеста будет с медалью. Или даже с орденом. Люблю тебя! Твоя Тамара»…

Это третье письмо. Развернул следующее — ага, второе.

«Сегодня мой личный счет пополнился еще одним убитым немцем. Но я не из винтовки его застрелила. Зарезала. Ножом. Он выскочил откуда-то из-за кустов, здоровенный. Хальт, кричит, хальт. А я метнула нож, нас в школе снайперов всему учили. И так ловко метнула, что прямо в кадык попала. Кровь фонтаном. Он так и грохнулся. А потом так противно было, меня так тошнило. Но если бы даже знала, что убивать так тяжело, убила бы снова. Наш командир сказал, что я настоящая боевая подруга. И помог мне умыться, полил воды»…

Развернул следующий треугольник.

«Дорогой мой Коленька, передаю тебе сердечные пожелания хорошего здоровья! Я так хочу, чтобы ты остался живым на этой войне. Знаешь, я иногда не могу уснуть. Вроде бы и устала, и с ног валюсь, но глаза закрою, а перед глазами картины. Счастливые. Войны бы нет и не было. У нас с тобой была свадьба, есть квартира в Наро-Фоминске, в новом доме, детишки. Я хочу троих — двух девочек и мальчика. Мужчинам ведь обязательно нужен сын. Мне папа так говорил всегда. У него нас, дочерей, четверо, вот и учил меня — старшую — драться да мотоцикл ремонтировать. Я и молотком могу работать, и рубанком — да все. Да ты и сам это все знаешь. И дом бы у нас такой красивый-красивый, на полу дерюжки, на окнах занавески ситцевые. И обязательно герань на подоконнике. А осенью бы яблоки в вазе на столе. Я пеку бы блины, а ты играешь на скрипке. А детишки едят блинчики, макают в сметану и смеются. И мне так хорошо-хорошо от этих мыслей становится, даже силы появляются прожить еще один день. И убить еще одного фашиста. Не для себя, а для того, чтобы мои дети когда-нибудь родились и могли смеяться, сидя за столом на высоких стульях и болтая ногами, а на ногах — вязаные носочки, тепленькие, из козьего пуха. Моя мама свяжет. Если она жива. А пока немцы здесь, о детях только и остается, что мечтать. Тут недавно наткнулись на цыганский табор. Семь кибиток. Как они там оказались? Наверное не успели убежать. Фашисты почти всех расстреляли, над женщинами издевались, распороли им животы. Даже детей не пожалели, их просто били головами о ствол дерева, насаживали на обломки ветвей. Они даже лошадей застрелили. А кибитки потом подожгли. Командир сказал, что у немцев какая-то патологическая ненависть к цыганам. Они даже евреев меньше ненавидят, чем цыган. А я тогда впервые подумала, что они сумасшедшие. Не может нормальный человек быть таким зверем»…

В конце была приписка: «Коленька, ты не подумай, что я очерствела вконец, просто наш командир сказал мне, чтобы я выключила сердце, перестала чувствовать, иначе либо сердце не выдержит, либо мозги сгорят, чтобы не думать обо всем этом. Еще сказал. Что я снайпер, и у меня мозги должны быть холодными, взгляд острым, а руки твердыми»…

Красивым, каллиграфическим, правильным почерком Тамара писала страшные вещи. Что потрясало — спокойный, бытовой тон писем. Война стала обыденностью для этой девочки, но она все равно делит окружающую действительность на нормальную и ненормальную. Господи, дай ей сил, отведи от неё пулю!

И мне тоже дай сил читать её письма и находить правильные слова для ответа.

Ближе к вечеру вернулась Зинаида Ованесовна — счастливая, просто светится. Только зашла в комнату, сразу радостно сообщила:

— Ашотик письмо написал! Слушайте! — и тут же, с порога, начала читать.

В письме действительно было несколько слов, как и говорил комендант общежития: «Дорогая мама, я жив и здоров. Не переживай за меня. Твой сын Ашот Казарян».

Она не выпускала этот небольшой тетрадный листок из рук, плакала над ним, чернила расплывались от слез. Когда легла спать, письмо положила под подушку.

К Корзунову пошел с отчетом на следующий же день, предварительно позвонив. Время было восемь утра, но Виктор Иванович был занят.

— Он приказал вам сообщить, как только появитесь, сразу к нему. Сегодня он будет в двенадцать часов. Постарайтесь не опаздывать, Николай Петрович, — сообщил мне помощник Корзунова.

Я удивился, с чего бы меня вдруг стали называть официально по имени-отчеству? Но думаю, в Главполитуправлении все разъяснится. Пока же решил навестить Зою, и узнать как дела у Сереги Иванова.

Уже собрался уходить, как меня окликнул Иосиф Самуилович:

— Коля, помоги донести тамтамы до консерватории. В мастерскую мне надо, что-то с ними не так, кажется, перетягивать придется.

Я взял один барабан, придержал дверь, пропуская его первым на выход.

— Михалыч сказал, что весь день сегодня будет мыть свою малышку, — сообщил Иосиф Самуилович. Ой-вэй, так назвать автобус, чтобы его мотор всегда имел искру зажигания! Я имею желание смеяться, когда слышу это! Но теперь я имею два тамтама и длинную дорогу до консерватории, увы мне.

Он тяжело вздохнул.

— Так почему не взяли с собой Вову? Он бы и тамтамы донес, и вас легко бы вместе с тамтамами, — удивился я.

— Коля, что я имею тебе сказать? Наш талантливый мальчик Вова очень любим мною, но разговаривать с ним мне трудно. Как ты мог заметить, говорю я быстро и много, и жестикулирую много. А какой разговор без ярких жестов? — тут дядя Ёся выронил тамтам и он покатился по утоптанному снежному тротуару.

— Ой-вэй, — всплеснул руками настройщик, побежал догонять и замер: тамтам покатился прямо под колеса проезжающему автомобилю. Но — пронесло, машина проехала в полуметре от инструмента. Иосиф Самуилович, побледнев, осел в сугроб на обочине дороги. Я подбежал к тамтаму, подхватил его и, поставив рядом с дядей Ёсей, помог несчастному подняться.

— Вы как? — спросил, стряхивая снег с его тулупчика.

— Скорее плохо, чем хорошо, но уже лучше, чем минуту назад, — философски заметил настройщик. — А минуту назад я представил, как наш Вова плачет от потери одного барабана, и сам был таки потерян несколько мгновений.

Дальше я нес оба тамтама, а Иосиф Самуилович, семеня рядом, продолжал тему:

— Вот я когда медленно говорю, то устаю сильно. Таки даже сам имею удивиться, насколько это тяжело, когда медленно! Мысли обгоняют язык, а язык имеет неприятность отставать. А Вова не умолкает, задает вопросы, а потом ждет ответа и смотрит так, как теленок имеет свойство смотреть на свою коровью маму. И как мне с ним идти, если я имею желание в тишине, не отвлекаясь, просто помочь этим замечательным инструментам обрести свой идеальный звук?

С улицы Фрунзе до Большой Никитской не так уж и далеко, но мне показалось, что дорога никогда не кончится, а дядя Ёся никогда не замолчит. Он рассказывал про биточки из тюлечки, о том, как ловят тараньку, как нереально великолепны «рачки» и как их выбирать на Привозе. Я не сразу понял, что под «рачками» он подразумевает креветок. Дальше шло перечисление всех прелестей жизни в этом «поистине райском месте».

— Кто ж спорит, Иосиф Самуилович? — я улыбнулся и тихонько напел:

— Ах, Одесса, жемчужина у моря, ах Одесса, ты знала много горя. Ах, Одесса, любимый, милый край. Живи моя Одесса, живи и процветай!

— Ах Одесса, не город, а невеста, ах Одесса, нет в мире лучше места, — подхватил дядя Ёся. — Ах, Одесса, прекрасный милый край. Живи Одесса, живи и процветай! — он резко оборвал пение, какое-то время шел молча, но вдруг воскликнул с еще большим жаром, чем во время песни:

— Вот как Красная Армия Одессу возьмет, так мы с тобой эту песню там споем, на Дерибасовской! И на привозе! И на фонтане! И у моей тети Софы на кухне, под биточки из тюлечки, — размечтался Иосиф Самуилович, утирая варежкой выступившие на глазах слезы.

Простившись с ним у консерватории, сразу пошел в госпиталь. Немного не угадал, попал как раз во время обхода, пришлось подождать. К Сереге пропустили уже ближе к десяти часам утра.

— О, смотрю бинты с глаз уже сняли? — поприветствовал его, легонько пожав замотанную бинтами ладонь.

— А толку-то? — хмуро ответил помор. — Один глаз видит хорошо, а вторым едва различаю предметы. Буду проситься назад, в свой полк. Им там новую технику дали, на Яки переходят. У меня даже руки чешутся, за штурвал сесть!

— Сереженька, да что ты такое говоришь? — я не заметил, как к нам подошла Зоя. — тебе восстанавливаться надо будет долго. И я одна как останусь?

Зоя присела на край кровати, шмыгнула носом.

Выглядела она намного лучше, чем я помнил по прошлой встрече. Немного округлилась, щеки тоже порозовели, не такая бледная, как я помнил. Коса вдоль спины, кажется, стала короче. Подрезала волосы? Хотя представляю, сколько мороки сейчас с мытьем такой копны волос, так что прекрасно понимаю её.

— А так-то врачи что говорят? — задал вопрос, запоздало подумав, что почти дежурный.

— Говорят, что руки-ноги целы, рефлексы в норме, реакции отличные. И, — он хитро блеснул глазами, — хорошо, что успел жениться до того, как обгорел. Сейчас, Зойка, ты б на меня и не глянула, — и он шутя ущипнул жену за руку.

— Дурной ты Сереженька, — Зоя фыркнула, — я же тебя не за лицо полюбила. Я в твоих глазах душу увидела. Как глянула, так у меня самой в глазах сияние появилось!

— Северное? — хохотнул Серега Иванов и напел:

— Увезу тебя в тундру, увезу тебя одну!

— Естественно, одну. Ты не восточный султан, чтобы пятерых жен иметь, — Зоя сердито нахмурилась. — Я соперниц не потерплю!

— Правильно, Зоя, соперниц вообще на дальних подступах надо отстреливать, — сказал я и мы с Сергеем рассмеялись, а Зоя сначала попыталась обидеться, но потом махнула рукой и тоже прыснула.

Спохватился, что могу опоздать на встречу за полчаса до назначенного времени. Быстро простился с Зоей и Сергеем, вышел из госпиталя и бегом в Гавполитуправление. В приемную Корзунова влетел потный, распаренный, грудь ходуном.

— Заходите, вас ждут, Николай Петрович, — и помощник Корзунова предупредительно открыл передо мной дверь.

«Да что с ним такое?» — снова удивился я.

— А, пришел? Хорошо. Присаживайся, — Корзунов кивнул в сторону стульев. — Николай, у тебя будет сольное выступление. Предупреждаю заранее. Репертуар небольшой, три песни точно, но там имей ввиду, могут попросить еще спеть, так что подготовься как следует, — Виктор Иванович смотрел на меня серьезно и даже с некоторым беспокойством. — Вопросы есть?

— Есть, товарищ старший политрук. Когда выступать? Где? И почему я один буду давать концерт?

— Концертом это вряд ли можно назвать, скорее небольшое выступление по личной просьбе товарища Сталина. Он почему-то запомнил тебя, песня «Надежда» ему очень понравилась. Приглашен на дачу товарища Сталина, в день Рабоче-Крестьянской Красной Армии, — ответил мне Корзунов. — Перед концертом я тебя проинструктирую уже подробно. И товарищи из НКВД с тобой хотят поговорить предметно. Готов?

Потом сам усмехался над своим ответом, но там, в кабинете Корзунова я ответил:

— Всегда готов! — и рефлекторно поднял руку в пионерском салюте.