— Скидывай тулуп! — заорал я. — И валенки!

Сам тоже быстро расстегнул ремень, скинул полушубок, обувь. Еще взрыв. Совсем рядом. Фонтан воды обдал тех, кто еще остался на палубе. Сейнер заваливался на бок.

Я не думал. Руки сами схватили конец пенькового линя, я потянул разматывая его. Вовины тамтамы связал быстро, пальцы работали как у матроса с двадцатилетним стажем. Спасибо Валентине, она когда-то увлекалась макраме и я в шутку помогал вязать ей узелки. Вову обмотал веревкой и покрепче притянул к его груди его любимые барабаны. Нащупал рукой в брюках складной нож, подаренный мне после концерта у кавалеристов. Золингенская сталь все-таки сила — два взмаха и все, конец линя змейкой волочился за бухтой, которая катилась в сторону крена.

— Прыгайте на хрен! И гребите как можно дальше, — заорал старый моряк, подталкивая нас.

Я обмотал конец веревки вокруг талии, затянул узлом.

Прыгнули. Заметил, что Вова зажмурил глаза.

Мы свалились за борт. Показалось, что попал в кипяток. Ледяная вода обожгла, дыхание перехватило, но я быстро справился с первоначальным шоком и начал грести в сторону от тонущего сейнера.

Пусть какой-нибудь африканский божок передаст мою благодарность тому, кто сделал эти нелепые барабаны! Вова сначала ушел с головой под воду, утягивая меня, но тут же всплыл. Я изо всех сил тянул нашу «связку» в сторону. Знать бы еще — в какую?..

Это занимает очень много слов, если рассказывать, на самом деле всё уместилось буквально в несколько минут.

Тамтамы, наполненные воздухом, держали нас на воде, как поплавки. Но моих силенок было недостаточно, чтобы «отбуксировать» тяжеловеса-чечеточника подальше. За спиной раздался звук, похожий одновременно на всхлип и на тяжелый вздох. Волна подхватила нас.

Слава Богу, нет водоворота!

— Вова! — я с трудом повернулся к нему лицом. — Вова, открой глаза!

Реакции — ноль. Да твою ж дивизию, забыл, что он глухой! Шлепнул его по лицу, раз, другой. Если сейчас он не начнет двигаться, то через пять минут смерть от переохлаждения гарантирована.

— Да Вова! — врезал кулаком.

Он открыл наконец глаза. Повезло — нас осветил луч прожектора, буквально на минуту. Самолеты удалялись, звук двигателей становился тише.

— Вова, бей чечетку! — четко, произнес я. — Быстро бей!

Он понял, начал двигать ногами. Я держался рукой за тамтамы, Вова лежал на них грудью. Когда он начал свой танец, выглядел нелепо — на лице «концертная улыбка», а губы уже синеют от холода.

Нам повезло. Нам просто невероятно, нереально повезло!

По воде снова черкнул луч прожектора и остановился на нас. Донесся усиленный мегафоном голос:

— Эй! Вы там живы? Руку поднимите, если слышите.

Я поднял руку, помахал.

Дальше как в тумане. Нас чем-то зацепили, куда-то подтянули. Чьё-то ворчание:

— Мужики, помогите, тяжелый парень…

Звуки волочения. Потом меня рвануло вверх — Вова встал на ноги. Ну слава Богу, живой!

Дальнейшее как в тумане.

Кто-то стаскивает с меня одежду.

Дальше — растирают спиртом на палубе.

Стакан у губ.

Глоток. Обожгло рот, гортань, легкие. Я просто захлебнулся, закашлялся. Когда смог двигать губами, прохрипел:

— Где Вова?

В ответ засмеялись.

Я посмотрел в ту сторону, куда показали моряки: Вова грелся, лихо отплясывая на палубе чечетку. Его ноги были замотаны какими-то тряпками, но это не мешало ему отстукивать ритм. Руки его загребали воздух, вскидывались в верх, развороты туловища становились все быстрее и быстрее.

— Мужики, вы ему под руку не попадите — снесет за борт, вас потом будем вылавливать, — поостерегся кто-то.

Ответом стал дружный смех.

Так-то я понимал, что люди просто сбрасывают напряжение, поскольку для веселья других причин не было.

Нас подобрал большой санитарный корабль, фактически — плавучий госпиталь. Я попытался встать на ноги, но на мои пятьдесят пять килограммов стакан спирта подействовал, как удар дубины. Я рухнул на палубу, перед глазами мелькали Вовины огромные ступни — какое-то время. Потом кто-то сказал совсем рядом:

— Смотри-ка, мальчонка совсем к спирту не приучен.

Дальше меня куда-то отнесли, потом почувствовал тепло — укрыли ватным одеялом. Я натянул его на голову, закутался поплотнее и заснул окончательно.

Утром меня растормошила молоденькая медсестра. Я с трудом разлепил глаза, сел и застонал — голова раскалывалась, во рту, как иногда говорил мой тесть, будто кошки нагадили.

— Держи вот, — девушка подала мне большую эмалированную кружку с водой.

Вода с похмелья — амброзия, бальзам. Но учту, что Коля Шестаков явно не имел опыта употребления спиртного.

— Вы оденьтесь, мы тут вот вещичек собрали, — продолжила медсестра. — Уж не обижайтесь, что нашли. Гимнастерку и брюки я у кочегаров просушила, а остальное… Бушлат большеват, наверное, будет.

— Спасибо, — поблагодарил её.

Девушка улыбнулась, протянула руку и погладила меня по волосам.

— Вам бы в баню, соль смыть, — она не торопилась уходить, но кто-то крикнул:

— Варвара! Иди, может у тебя получится успокоить.

— Кого успокаивать нужно? — спросил её.

— Да дети. Тут мальчонку накормить не можем. Ревет, просит капусту. Мы уж умаялись с ним. Ну нет капусты, только квашеная. А он плюется. А вы одевайтесь быстро, уже почти все на берегу.

Медсестра тут же вскочила и быстро ушла.

Я взял гимнастерку, всю в белых разводах соли, смял её, встряхнул. Оделся быстро. Бушлат был великоват, но сойдет — теплый, главное. Намотал портянки, сунул ноги в кирзовые сапоги. Размера на два больше, но тоже пока выбирать не приходится.

Вова стоял у трапа, уже на берегу. Матросский бушлат был ему маловат, рукава едва доставали ниже локтей, и он мне напомнил сейчас одного мультяшного героя — Папая. У того руки так же торчали из рукавов.

Точно, спирт — не моё. Всякая ерунда в голову лезет. Сейчас главное — найти дядю Ёсю и Вацлава. Боже, пусть они благополучно доберутся до берега! Их шлюпки точно не подобрали. Будь они на борту, Иосиф Самуилович уже бы был возле меня, причем точно отыскал бы мне и одежду по размеру, и обувь. И уж его было бы слышно обязательно, старый настройщик не умел быть незаметным. А Вацлав сейчас был бы рядом с детьми.

Что там медсестра сказала? Ребенок капусту хочет? Вот я тормоз! Обернулся и снова увидел её. Девушка несла на руках малыша, уже знакомого мне по бомбоубежищу. Второй карапуз держался за её полушубок и семенил рядом.

— Давайте мне, — забрал у неё младшего. — Документы у вас? Капуста передавал сверток.

— Так капуста — это не еда? — девушка прыснула. — А мы-то, мы-то! С ног сбились, эту капусту отыскивая!

Спустившись с трапа, передал младшего Вове. Старшего мальчика поднял на руки.

— Де капустя? — спросил он.

— Найдем, — пообещал ему.

— Плавда? — он смотрел на меня серьезно.

— Правда, — ответил ему и подумал, что уверенности в этом не чувствую.

Море сейчас казалось мне стихией, абсолютно враждебной человеку. Весь мой опыт в прошлой жизни ограничивался курортом, пляжем с теплым песочком — и все. Да и на корабле я никогда не был, разве что речной трамвайчик — не более. Собственно, и качку-то плохо переносил.

— Вова, тамтамы где? — спросил четко, убедившись, что Вова смотрит на меня.

— Михалыч забрал, — ответил он.

Хоть одна хорошая новость! Молодец наш водитель, наверняка с ночи дежурил, ждал.

— А сам он где? — задал вопрос, впрочем, не надеясь на внятный ответ, но Вова четко сказал:

— Там шлюпку с ранеными прибило, он поехал за дядей Ёсей.

Ноги вдруг стали слабыми, вздох облегчения вырвался из груди с каким-то присвистом: живы!..

— Михалыч сказал ждать здесь, никуда не уходить, — сообщил Вова.

Ну и как ждать на морозе, на холодном ветру с детьми?

Быстро зашагал к зданию порта, устроил Вову с ребятишками, строго-настрого наказал не двигаться с места. Сам вернулся на пристань.

Наш автобус появился минут через сорок.

— Ой-вэй! Живы! — выскочив из салона, Иосиф Самуилович обнял меня. — Я таки верил, что настоящие люди не тонут в какой-то водичке!

— Вообще-то в водичке кое-что другое не тонет, — проворчал Михалыч. — Давай в автобус.

— Михалыч, сейчас туда, — показал рукой на здание порта. — Вову забрать.

Уже через полчаса мы выехали из Тамани. В салоне было натоплено так, что я, наконец-то согрелся. Ребятишки, накормленные и умытые, засыпали на нижней кровати. Вацлав, сидя напротив, тихо пел им колыбельную. Вова улегся на верхнем ярусе и сразу же засопел. Я его понимаю, ночка выдалась еще та. Мы с Иосифом Самуиловичем сидели возле кабины и тихо разговаривали. Михалыч иногда вставлял слово в нашу беседу.

Дядя Ёся рассказывал, очень ярко, образно, как эту ночь пережили они с Вацлавом.

— Таки ваш покорный слуга за ночь имел несчастье раз десять проститься с родной Одессой! Ой-вэй, Ёся, думал я, не гулять тебе по Дерибасовской, не есть биточки из тюлечки, которые готовит тетя Софа, чтоб ей быть всегда радостной у плиты! Но главное — инструменты! Инструменты целы! — и он погладил свою скрипку.

— Как вы сами целы остались, — подал голос Михалыч. — Вас же чудом не унесло в открытое море, а там все, пиши пропало. Повезло, что бомбежка началась, когда уже вошли в Таманский залив. Я вообще удивляюсь нашему везению, так-то по уму уже раз десять погибнуть могли — и утонуть, и замерзнуть. Моя бабка, земля ей пухом, говорила, что когда рядом заговоренный — ничего не надо бояться. Его удачи на всех, кто рядом, хватает.

— И кто, таки смею спросить, у нас имеет счастье иметь блат у Бога? — дядя Ёся хитро усмехнулся и посмотрел на меня с вопросом.

— Думаю, что Вова, — ответил ему вот нисколько не кривя душой.

— Это да, — Михалыч у себя в кабине хохотнул. — Бог дураков любит.

— Ой-вэй, наш большой мальчик блаженный, он не дурак, — тут же вступился за Вову Иосиф Самуилович.

— Так я же не в плохом смысле, — поспешил оправдаться Михалыч. — Просто на Руси с древности деревня без дурочка или дурочки — ну или блаженного — не стоит. Почему так — не знаю. Но когда в деревне есть человек не от мира сего, тогда все в порядке. Или, как говорила моя бабка, удачи на всех кто рядом, хватает. А вот кто обидит такого человека, тому не видать на этом свете счастья. Да и на том спросят вдвойне…

Разговор затих как-то сам собой. Каждый думал о своем. Я думал о блаженных. Странно, но почему-то дураками считают тех, у кого нет ни одной грязной мысли. Кто живет даже не одним днем — одним моментом. Люди, которые не боятся будущего, не плачут о прошлом, не копят на черный день, потому что у них все дни светлые, в общественном сознании — дураки. А они искренне не понимают. Зачем надо копить деньги, иметь много вещей, страдать от потери материального имущества. День прошел — и ладно, и хорошо… В моей прошлой жизни инфоцыгане из каждого чайника вещают о гармонии с Вселенной, проводят тренинги, причем за хорошие деньги, а на самом деле все просто — любить надо, не осознавая эту любовь умом. Пусть даже тебя и назовут дураком…

— Дядь Ёсь, а ты любил кого-нибудь? Почему не женат, почему нет детей? — спросил настройщика. — Ты же рассказывал про арфистку, почему она не ответила на твои чувства?

— Ой-вэй, таки она не знала, на что отвечать, — Иосиф Самуилович вздохнул. — Разве я мог подойти с грубыми словами к женщине, чьи руки порхают по струнам, как бабочки, чьи пальцы делают таки самю божественную музыку? Зачем ей какой-то плюгавенький настройщик роялей и других инструментов, чтобы им не знать фальшивых нот?

— Так вы что, ей так ничего и не сказали? — вот тут я удивился, и сильно: при всей пронырливости и даже некоторой наглости старого еврея такого трепетного отношения к объекту любви и такой стеснительности я не ожидал.

— Сначала я просто любовался издалека. А потом она вышла замуж и ушла из консерватории. Но иногда мне снится, как она играет на арфе, — сказал он с таким счастьем, с таким смиренным благоговением, что я подумал: «И кто же у нас блаженный? Уж не дядя Ёся ли?»…

— А что потом было? Вы с ней виделись? — Михалыч даже высунулся из кабины.

— Ты на дорогу смотри, — проворчал дядя Ёся. — А что было? Больше я её не видел. Уже четверть века прошло.

— А на кого она тебя променяла? — не унимался водитель. — За кого замуж вышла?

— Таки эти сведения я не искал. Зачем? Главное — она счастлива с кем-то, кто лучше меня, — с совершенной убежденностью ответил Иосиф Самуилович. — Я даже не знаю, какая у неё фамилия сейчас. Для меня она навсегда останется Амалией Аксеновой.

— Странный ты, Ёся, я б с любым соперником пободался за свою бабу! — воскликнул Михалыч.

— Был таки соответствующий опыт, что выросло то, чем можно бодаться? — ехидно заметил старый еврей. — Или просто кальция в организме много?

— Да иди ты в баню, — рассердился Михалыч. — Вот как только забуду, почему я тебя едва переношу, так ты сразу напомнишь.

До Москвы добирались неделю. Так бы все ничего, но с нами ехали дети. Старший был серьезен не по возрасту. Саша все время повторял:

— Я старший, мама сказала, что я должен заботиться о Сереже.

А вот младший плакал и плакал, звал маму, успокаивался только под звуки песни. Я всю неделю не спускал его с рук, за это время вспомнил, казалось, все детские песни, которые знал. И «Спи, моя радость, усни», и все песенки из мультфильма «Бременские музыканты», и даже «Девочку на шаре» спел.

Песни старался петь веселые, у детей должно быть детство! Но вот эту пел, скорее для себя:

— Если ты с мечтой расстался, если вдруг один остался или день твой не задался с утра, в жизни важно научиться на мажор переключиться, если вдруг с тобой случится хандра, — я пел песню, которая мне часто помогала в моей прошлой жизни. — И я придумал отличное средство, я картину рисую из детства. Слева мама, справа папа, и я классный такой, босиком иду по лужам, улыбаясь прохожим, мне всего четыре года, карамель за щекой, и я сам на карамельку похожий.

Гениальное произведение гениального Виктора Третьякова, и пусть кто угодно спорит со мной по поводу гениальности автора, я буду стоять на своем убеждении!

— А чтоб забыть про огорчения, жизнь представь как приключение, ну, а хочешь, по течению плыви. Да просто плюнь на неудачи, в жизни, так или иначе, всё зависит от раздачи любви. А ещё есть надёжное средство вспоминать беззаботное детство…

Вдруг подумалось, что у детей, рожденных в сороковом году, вряд ли будут такие воспоминания, и это самое страшное преступление фашизма против человечества…

В Москве сразу подъехали к старому дому на улице Фрунзе и дядя Ёся вызвался помочь донести детей до квартиры.

— Надеюсь, меня не попросят с ребятишками на выход, — вздохнул Капуста. — Но пока решу вопрос с жильем, другого выхода нет.

— Ой-вэй, таки разве у Левы Зайцева такие черствые родственники? — удивился Иосиф Самуилович, забирая у меня младшего ребенка.

— Они добрые, интеллигентные люди, но я сам не буду навязывать им заботу о детях, — ответил Вацлав.

Я поднялся с ними, нес вещи детей и то, что собрал дядя Ёся из наших продуктовых запасов — на первое время, как он сказал.

Дверь открыл Зайцев, увидев нас, сразу забрал ребенка у дяди Ёси.

— Мам, возьми, у нас пополнение, — и передал малыша изящной женщине с одухотворенным лицом.

— Заходите, — пригласил он нас.

— Михалыч ждет, — быстро ответил Иосиф Самуилович и спешно ретировался.

Я догнал его уже на первом этаже.

— Дядь Ёсь, у тебя такой вид, будто ты привидение увидел. Что случилось? — остановил его, ухватив за рукав.

Он повернулся, посмотрел на меня глазами, в которых плескалась скорбь всех евреев мира.

— Не могу соединить в голове два факта, Коля. Как моя неземная, тонкая, как струна арфы, моя Амалия, это воздушное существо могла стать мамой такого мной уважаемого, но большого, толстого и грубого мальчика, как Лева Зайцев?..