— Давайте, помогу, — Вацек подошел к женщине, которая сидя прямо на полу, укачивала двоих ребятишек.

Она повернула к нему измученное лицо, под глазами черные круги. Совсем молоденькая, лет двадцать с небольшим. Худющая, почти прозрачная. Ребятишки — видимо, погодки, одному около двух, другому то ли есть год, то ли нет.

— Давайте, я покачаю, — предложил Капуста.

Я положил баян, взял на руки второго малыша.

— Правда, вы поспите сами, — успокоил, заметив сомнение в её глазах. — Помочь-то вам не кому?

— Мужа на фронт забрали. И сразу похоронка пришла. Ещё в сорок первом году, — она всхлипнула. — Младшего даже увидеть не успел. А родни у нас нет. Мать умерла недавно, отец — тоже на фронте.

— Как тебя зовут? — Капуста смотрел на девушку с таким выражением на лице, как будто долго-долго искал и вот — нашел.

— Таня… — она смутилась. — Татьяна Смирнова.

— Спите, Татьяна Смирнова, — Капуста улыбнулся.

Молодая женщина закрыла глаза и сразу же заснула — тут же, на полу, подложив под щеку руку. Она хмурилась во сне, всхлипывала. Что уж ей снилось после долгой зимы в разрушенном городе? Почему она не смогла выехать в эвакуацию? Не успела?

— Каротки сьнежаньски дзянек, падовжав на бараний скок, — тихо напевал Капуста, укачивая малыша. — Вихура свисча па-над апусцелым садом.

Я как-то слышал эту колыбельную. Очень душевная, и мелодия такая, что вся темнота, вся боль с души слетает. В ней о Святом Николае — или деде Морозе, который спешит к ребятишкам с подарками.

Но — не к этим детям.

— Отбой воздушной тревоги, — буднично сообщила дежурная по бомбоубежищу.

Народ начал расходиться, люди потихоньку, с опаской, выходили на улицу. Иосиф Самуилович безуспешно пытался разбудить Вову. Кричать было бесполезно, а на попытку растормошить Вова отреагировал шлепком — примерно таким, каким бы прихлопнул муху. Дяде Ёсе этого хватило — он отлетел где-то на метр и с трудом удержался на ногах.

— Ой-вэй, таки я не тем умом, который сверху, думаю, — настройщик хлопнул себя ладонью по лбу и сделал еще заход.

На этот раз он не стал трогать нашего барабанщика, а тихонько попытался забрать у него тамтам. Вова тут же открыл глаза и громыхнул:

— Это мой барабан!

— Твой, Вова, твой, — дядя Ёся показал еще на один, стоявший у его ног. — И этот твой, забирай, пойдем на ночлег устраиваться.

Вацлав передал мне второго ребенка и попытался разбудить их мать. Но Таня Смирнова не реагировала на прикосновение. Он потряс сильнее — ничего. Я передал детей дяде Ёсе и присел рядом с молодой женщиной. Приложил палец к шее — пульса не было.

— ?..

Вацлав смотрел на меня с такой надеждой, что я не смог вымолвить ни слова, просто покачал головой. Лицо Вацека перекосила гримаса горя.

Он поднял женское тело и пошел к выходу. Я повесил на плечо аккордеон, остальное всучил Вове и, взяв одного малыша на руки, пошел следом за ним.

— Каждый раз кто-нибудь умирает, — так же буднично, как о чем-то обычном, сказала нам вслед дежурная. — Там лопаты на пожарном щите есть, возьмите, похороните по-человечески. И лом там же. Только инструмент верните потом на место. Тут, во дворе, уже многих похоронили.

Дядя Ёся с Вовой забрали ребятишек и отправились в штаб, а мы с Капустой копали могилу. Во дворе их было уже штук двадцать, небольшие каменные насыпи. Земля очень тяжелая, и мы кое-как управились часа за два. Вацлав положил невесомое тело в свежую могилу. После смерти лицо Танюши стало спокойным, на губах застыла улыбка.

— Сьпи, малое! Дзицятка, хутчей засыпай, — пел Вацлав последнюю колыбельную для этой девушки, чьё счастье оборвала война, чью жизнь украла война.

Голос его срывался, слова давались с трудом:

— Хай табе сняца тольки цудовные сны… — почти шептал он.

По его щекам текли слезы.

Я молча смотрел на Вацлава и думал: есть такие люди, которым отказано в личном счастье. Чем уж Бог (или кто там на небе?) руководствуется — не знаю…

Он вытер слёзы с лица, аккратно обложил могилку камнями, стараясь плотнее подгонять их друг к другу.

— Спи, Танюша. Завтра я табличку поставлю. Напишу «Смирнова Татьяна», — и он, подхватив лопаты, вернулся к входу в бомбоубежище. Я шел следом, нес ломик. Смерть никогда не бывает обыденной, даже если человек невольно, как та дежурная, абстрагируется от смерти, привыкнуть к ней нельзя.

Я или стану законченным циником, или уверую. Иначе на войне не выжить. То есть выжить-то можно, но вот не сломаться — здесь или Вера, или цинизм.

Пока занимались похоронами, наступил комендантский час. Не стали шарахаться по ночному городу, вернули инструмент в бомбоубежище и переночевали там же.

Не знаю, когда уснул Вацлав и спал ли вообще — он сидел у стены и держал в руках сумку с детскими вещами. Потом достал из неё завернутые в ситцевый платочек документы. Вытащил сначала фотографию, на ней — счастливые молодожены, потом похоронку.

Не стал лезть к нему с разговорами, растянулся на старом тюфяке, сунул под голову шапку и заснул. Снилась колыбельная Вацлава, только «Святой Николай» в моем сне был удивительно похож на Льва Захаровича Мехлиса. Он бы ехал на коне, конь ржал, а Мехлис размахивал дубиной. Там же во сне удивился: почему дубина? Уместнее была бы сабля.

Вот уж действительно, сон в руку! Утром, едва вошли в штаб, как услышали ржание — оглушительное и очень правдоподобное. Переглянулись с Капустой.

— Вацек, мне кажется, что это наш «конь»? — я нахмурился.

— Отнюдь, — ответил Вацлав.

Я побежал вперед и даже не удивился, увидев Вову.

Он, очень правдоподобно изображая ездовую лошадь, катал на спине старшего мальчонку. Младший сидел на столе, мусолил пряник, пытаясь накормить им красноармейца.

— Кушнер здесь? — спросил дежурного.

— В кабинете, — он кивнул на дверь приемной.

В кабинет нас не пустили, хотя через дверь было слышно, что Иосиф Самуилович там: крик Мехлиса иногда перемежался с быстрым говорком дяди Ёси.

— Зачем Сталину написал⁈ Ёся, он меня жидом пархатым назвал! — бушевал в кабинете Мехлис.

— А кто ты есть? Жид пархатый и есть. И я жид, — отвечал ему абсолютно невозмутимым голосом Иосиф Самуилович. — Таки если глубоко копать, все люди от Адама произошли.

— Люди от обезьяны произошли! — рявкнул Мехлис.

— Ну таки да, некоторым не повезло, — ответ слышали все в приемной, я видел, как посетители прячут улыбки.

Я понял, о ком они говорят. Что-то читал об этом в той своей прошлой жизни. Мехлис собирается снимать Толбухина с должности начальника штаба. Наверное, уже отправил Сталину жалобу на него. Или скоро отправит?

Толбухин Федор Иванович — один из немногих военачальников, кто обладает волей к победе, решительностью и знаниями. В Керчи подставят под удар столько людей, что потом, в советское время, будут «скромно замалчивать», не говорить о чудовищной некомпетентности, следствием которой стала гибель сотен тысяч красноармейцев.

А Аджимушкайские катакомбы? Госпиталя уйдут туда. Три дивизии тоже будут искать спасения в катакомбах. Назад выйдет всего лишь человек пятьсот — из нескольких десятков тысяч.

Люди, перед которыми нам сегодня предстоит петь фактически смертники — если не произойдет никакого чуда.

А Толбухину повезло. То, что он был отстранен от участия в Крымской операции, спасет его для дальнейших побед. Войну он закончит маршалом Советского Союза.

Что касается Мехлиса, то оборотной стороной его взрывной резкости, безусловного высокого самомнения была обычная неуверенность и, как я уже понял за пару встреч с ним, внушаемость.

Вот и сейчас в кабинете у Мехлиса стали говорить тихо, слов не разобрать, но говорил в основном Иосиф Самуилович. Мехлис изредка вставлял реплики — в основном односложные.

Хотел бы я знать, о чем они говорят?

Иосиф Самуилович вышел минут через десять.

— Ты подумай над моими словами, — произнес старый еврей на пороге комнаты.

— О, таки уже здесь? — отметил он наше присутствие. — Пойдемте, детей пока в госпитале оставим. У нас три концерта здесь. Первый сегодня. Сейчас надо с проживанием определиться.

Вова прекратил игру, теперь держал годовалого ребенка на руках, тот пытался затолкать ему в рот недоеденный пряник. Вова пробовал — понарошку, закатывал глаза и говорил, что вкусно. Ребенок смеялся.

Трехлетка подошел к Капусте и, посмотрев на него синими-синими глазенками, спросил:

— А когда мама придет?

— На небе твоя мама, — ответил ему дежурный, и подавился словами, получив от Вацлава такой взгляд, которым убить можно.

— Думай, что ребенку говоришь, — сказал он своим обычным тоном. — Иди ко мне.

Капуста поднял мальчишку на руки, прижал к себе и молча вышел на улицу.

В госпитале нам пообещали, что отправят ребятишек первым же самолетом санитарной авиации.

— Вот, я здесь написал адрес в Москве, свое имя, еще имена. Положил с остальными документами, — он передал завернутые в ситцевый платочек бумаги и фотографии. — Тут еще кое-какие вещички.

— Да не волнуйтесь вы так, все будет с ними в порядке. Итак, Саша и Сережа Смирновы, — прочла докторша в свидетельствах о рождении. — Сироты? — вопросительно посмотрела на Вацека.

— Сироты… — повторил он. — Нет, это мои дети. В Москве заберу их, — ответил Капуста.

Уже когда устроились в бывшей школе, в одном из классов, я обратил внимание, что Вацек держит в руках фотографию Тани Смирновой — ту, где она с мужем…

Первый концерт давали перед моряками. Темные бушлаты, бескозырки. Сначала «зажгли» дядя Ёся с Вовой. Традиционно: «Морда красная», «Жди меня и я вернусь». Потом мы все вместе спели «На позицию девушка провожала бойца». Снова Вова, плясал чечетку. Мы с Вацеком спели частушки — причем я пел за Зайцева.

— Про бабку Любку и дедочка будем петь? — спросил Вацлав.

Я внимательно посмотрел ему в глаза, там ничего, кроме боли, казалось, не было.

— А ты сможешь? Тут задор нужен, а тебе впору «То не ветер ветку клонит» затянуть, — ответил ему и повернулся к зрителям:

— Друзья! Товарищи! Эта песня написана о моряках-североморцах, но морская душа — она везде одинакова, она просолена морем, закалена им, — и я заиграл мелодию, которая здесь пока еще была новой.

— Прощайте, скалистые горы, на подвиг Отчизна зовет! Мы вышли в открытое море, в суровый и дальний поход. А волны и стонут, и плачут, и плещут о борт корабля, растаял в далеком тумане Рыбачий, родимая наша земля, — я пел песню без купюр и переделок.

Моряки слушали с такими лицами, будто получили от меня не песню, а подарок.

Было очень холодно, промозгло, ветер пробирал до костей. Чайки, которые обычно орут над головами, сегодня прятались. А люди будто не чувствовали холода.

— Корабль мой упрямо качает крутая морская волна, поднимет и снова бросает в кипящую бездну она. Обратно вернусь я не скоро, но хватит для битвы огня. Я знаю, друзья, что не жить мне без моря, как море мертво без меня…

— Все так, — сказал кто-то из моряков громко, кто-то закивал, соглашаясь с этим.

— Нелегкой походкой матросской иду я навстречу врагам, а после победы геройской к скалистым вернусь берегам. Хоть волны и стонут, и плачут, и плещут на борт корабля. Но радостно встретит героев Рыбачий, родимая наша земля, — когда делал повтор последних строчек, мне уже многие подпевали.

Не знаю, может, мне хотелось немного отвлечь Вацлава от его грустных дум? Или, может, просто добавить хоть чуть-чуть радости этим людям, многие из которых не доживут до лета, а многие не переживут и этот день. Я поставил аккордеон в кофр, взял гитару.

— Шаланды полные кефали в Одессу Костя привозил, — запел я. — И все биндюжники вставали, когда в пивную он входил. Я вам не скажу за всю Одессу, вся Одесса очень велика, но и Молдаванка и Пересыпь уважают Костю-моряка!

Глаза у людей стали мягче, на суровых лицах появились улыбки. Вообще-то я рисковал, песня появится очень скоро, в сорок третьем, но махнул рукой: семь бед — один ответ!

Вообще-то сейчас не принято поддерживать аплодисментами во время концерта, хлопают строго после исполнения каждого номера. Но эта песня так зажигала, что хлопали дружно, буквально повторяя ритм песни.

— Фонтан черемухой покрылся, бульвар Французский был в цвету. «Наш Костя кажется влюбился», — кричали грузчики в порту… Я вам не скажу за всю Одессу, вся Одесса очень велика…

Где сейчас та Одесса? Оккупирована румынами, они присоединили Одессу как румынское губернаторство Транснистрия, что особенно задевало настоящих, истинных одесситов. Но Одессу не захватывали, её просто оставили. Наши войска вышли из города и вывели гражданское население. Не всех — сколько успели…

— Ой-вэй, подарок старику сделал! — воскликнул дядя Ёся, когда я закончил петь. — Продиктуй мне слова!

— И мне тоже! — крикнул кто-то из зрителей.

Пока остальные собирали инструменты, я три раза продиктовал «Шаланды» и два раза «Скалистые горы».

До вечера дали еще три концерта — по госпиталям, небольших, по три-четыре песни. Захотелось спеть что-то душевное, глядя в лица раненых, совсем юных красноармейцев, почти мальчишек.

— Ах, война, что ты сделала подлая:

Стали тихими наши дворы.

Наши мальчики головы подняли,

Повзрослели они до поры.

На пороге едва замаячили

И ушли за солдатом-солдат…

До свидания мальчики, мальчики!

Постарайтесь вернуться назад.

Нет, не прячьтесь, вы будьте высокими,

Не жалейте ни пуль, ни гранат.

И себя не щадите и всё-таки

Постарайтесь вернуться назад!

Ах, война, что ты, подлая, сделала:

Вместо свадеб — разлуки и дым.

Наши девочки платьица белые

Раздарили сестрёнкам своим.

Сапоги. Ну куда от них денешься?

Да зелёные крылья погон.

Вы наплюйте на сплетников, девочки,

Мы сведём с ними счёты потом.

Пусть болтают, что верить вам не во что,

Что идёте войной наугад.

До свидания, девочки, девочки,

Постарайтесь вернуться назад!

Медсестры плакали. Я тоже сморгнул слезу. Гениальная песня великого Окуджавы. Она появится только в конце пятидесятых годов, и будет долго-долго жить в сердцах советских людей. Почему-то вдруг вспомнилась другая война — там, в моем времени. И ведь воюют друг с другом люди, выросшие на одних песнях…

Вечером «проводили» мальчишек Тани Смирновой. Вацлав сам устроил их в самолете.

— А ты со мной поедешь? — старший мальчишка вцепился в Вацлава и не хотел его отпускать. — Ты, как мамка, на небо не уйдешь?

Вацлав передал ребенка медсестре. И тоже сунул ей листок с адресом.

— Пожалуйста, напишите мне, куда определят мальчиков?

— Обязательно, — ответила девушка и, устроив детей у себя на коленях, начала их укачивать.

Еще два концерта давали на следующий день, и третьим днем отправились назад, на большую землю.

Я стоял у борта и смотрел на тающую в темноте Керчь.

Что думают в таких случаях? Спасите наши души?..

Я всю свою жизнь слушал песни Владимира Высоцкого, очень любил их. Но вот петь как-то ни разу не доводилось. Его песни несли на себе какой-то особый, авторский шарм, над каждой строчкой, над каждой нотой будто парил хриплый, резкий голос автора.

— Спасите наши души, мы бредим от удушья, спасите наши души! Спешите к нам, — тихо пропел я, за что получил ощутимый толчок в спину.

— Сдурел⁈ — прошипел старый моряк. — Мы на море, а ты тут беду кличешь!

— Молчу-молчу, — уверил его.

Но из головы не мог прогнать эти строки. Потом в мозгах закрутились другие. Так бывает, привяжется куплет и ты его проговариваешь про себя, проговариваешь: «В море ветер, в море буря, в море воют ураганы. В синем море тонут лодки и большие корабли. Корабли на дно уходят, с якорями, с парусами»…

Ночь, черная, беззвездная, казалось, давила сверху. Раненые лежали вдоль борта, я не видел в темноте их лиц, только белые пятна бинтов, слышал тяжелое, с присвистом, дыхание.

И сразу же далекий, нарастающий гул моторов над нами.

— Суки фашистские… — сказал, словно плюнул сквозь зубы старый моряк.

Первый взрыв ударил с левого борта. В ушах зазвенело, перед глазами поплыли круги. Видимо, первая контузия дает знать.

— Шлюпку! Шлюпку на воду! Раненых! — кричал кто-то из моряков.

— Инструменты! Инструменты спасайте! — тонкий голос старого еврея потонул в общем гуле.

Скрипка, аккордеон, гитары отправились с ранеными. Туда же едва ли не силой запихнул дядю Ёсю. Первая шлюпка отошла, за ней вторая. Следующий взрыв прозвучал почти сразу. Сейнер начал заваливаться вбок. Осколки со свистом прошили воздух, борта, рубку…

— А я плавать не умею, — услышал за спиной голос.

Обернулся.

За моей спиной стоял Вова с тамтамом в обнимку.