Первым, что я ощутил, был холод. Такой сильный, что я зябко поежился. Пахло гарью и кровью. А где-то впереди слышались крики. Ладонь сама легла на рукоять клинка, которого секунду назад при мне не было.

— Морок, — произнёс я.

Собственный голос прозвучал глухо и как-то непривычно, будто слова произнёс кто-то другой, стоявший в нескольких шагах от меня. Но понимание творящегося немного успокаивало.

Я прекрасно знал, где нахожусь на самом деле. В подвале старого приюта, рядом с Агафьей. Передо мной стоял призрак воспитательницы, которая каким-то образом умудрилась просуществовать здесь десятки лет, питаясь детским страхом и чужими жизнями.

Нужно было всего лишь держать это в голове.

— Это просто морок, — повторил я. — Просто морок.

Я медленно огляделся. Вокруг простиралось знакомое поле, покрытое грязным, местами уже истоптанным снегом. Вдалеке горели несколько домов. Пламя лизало почерневшие балки, над крышами поднимался густой дым, который ветер тут же растягивал по низкому серому небу. Где-то кричали люди.

Я знал это место, и оттого становилось только хуже.

— Решила показать мне прошлое? — спросил я, пытаясь определить, откуда именно доносится чужое присутствие.

Ответа не последовало. Вместо этого справа послышался хруст снега, и этот звук заставил меня обернуться.

Из клубов дыма появился высокий мужчина в сером плаще Братства. На груди темнела расплывшаяся от крови ткань, левая рука безжизненно висела вдоль тела. Он шёл ко мне медленно, оставляя за собой цепочку рваных следов.

— Марек, — тихо произнёс я, и мужчина остановился. На бледном лице Серого появилась усталая улыбка.

— Всё-таки помнишь, — тепло произнес он, и я кивнул. Но ладонь словно сама собой сжала рукоять клинка.

— Ты мёртв.

— Знаю, — спокойно произнес охотник, будто речь шла о чём-то обыденном, и указал на рваную рану на груди. — С таким долго не живут, Герман. Даже люди вроде нас.

За его спиной появилась вторая фигура, потом третья. Люди выходили из дыма один за другим. И среди них было слишком много знакомых лиц.

Охотники из Братства, стражники, несколько деревенских. Даже женщина, которую мы когда-то вытащили из логова упырей слишком поздно, чтобы успеть спасти от заражения.

Я помнил ее лицо. Потому что я сам читал отходную молитву, а затем нанес удар милости. А теперь она стояла немного в стороне и смотрела на меня. И в ее взгляде не было злобы или ненависти. Только умиротворение. Заметив, что я обратил на нее внимание, она приветливо улыбнулась.

— Я понял, — произнёс я. — Хочешь вызвать чувство вины.

Слева раздался знакомый женский смех, и я резко повернулся. Возле горящего дома стояла та самая ведьма. Совершенно такая, какой я запомнил её в последние минуты собственной жизни. Светлые волосы спутаны, по щеке тянется тонкая полоска крови, а в глазах горит знакомое насмешливое безумие.

— Ты всё пытаешься объяснить, Герман, — произнесла она. — И да, предвосхищая твой вопрос, отвечу: я тоже мертва. Благодаря тебе.

— Не уверен, что мне должно быть стыдно, — покачал головой я и она усмехнулась:

— Конечно нет. Ты ведь охотник.

Последнее слово прозвучало с насмешкой. Ведьма же направилась ко мне:

— Охотник всегда прав. Решает, кому жить, а кому умереть. Кто человек, а кто уже стал настоящим чудовищем, который достоин только смерти.

Я молчал. Потому что прекрасно понимал, чего добивается навь. Она не собиралась заставлять меня поверить в происходящее. Это было бы слишком очевидно, да и плохо реализуемо. Ей нужно было заставить меня сомневаться.

— Скольких ты убил? — поравнявшись со мной, спросила ведьма.

— Не считал.

— А зря. Возможно, тогда понял бы, что между нами куда меньше разницы, чем тебе хочется думать.

Ведьма по-птичьи склонила голову и с интересом посмотрела на меня:

— Есть одна существенная.

— Какая?

Я взглянул ей прямо в глаза и твердо произнес:

— Я не ел детей.

Улыбка мигом сошла с лица ведьмы:

— Фи, как грубо, — поморщившись, холодно произнесла она.

И почти сразу мир вокруг дрогнул. Исчезли горящие дома, а снег под ногами почернел и рассыпался, превратившись в пепел.

Я зажмурился и открыл глаза. Теперь я стоял в длинном, сыром каменном коридоре. На стенах были закреплены горящие лампы, а в узких нишах висели знаки Серого Братства. Откуда-то издалека доносился размеренный колокольный звон.

На мгновение сердце сжалось. Я оказался дома, в котором прошла почти вся моя прежняя жизнь.

Ноздри уловили едва заметные, но очень знакомые запахи ладана, старого камня и вареной каши, которой нас кормили на завтрак в трапезной.

— Скотина, — пробормотал я.

Из-за поворота появилась женщина, и я замер, глядя на нее. Она шла медленно, поправляя рукав простого тёмного платья. И она тоже была мне очень знакома. Только в отличие от недавней ведьмы, я ее не убивал. На секунду внутри меня всё оборвалось. Это был моя мама. Такой, какой я запомнил её ещё до Братства.

Она тоже заметила меня. Остановилась, взглянула в мою сторону:

— Герман? — удивленно спросила она и улыбнулась. — Вот ты где.

Я прекрасно понимал, что передо мной никого нет. Даже мог перечислить признаки морока, которые сейчас ощущал. Например, воздух был чист, без запаха спертости, сырости и плесени. Да и пламя ламп горело слишком ровно. Ни я, ни «мама» не отбрасывали тени. Но всё это вдруг стало совершенно неважно.

Мама подошла ближе.

— Я тебя искала, — мягко произнесла она, и я почувствовал, как сам сделал шаг навстречу.

Замер и покачал головой:

— Нет.

Улыбка на её лице дрогнула.

— Что? — удивленно уточнила она.

— Не получится.

— Герман… — начала было мама, но я ее оборвал:

— Ты никогда так меня не звала.

Женщина замерла, и я слабо улыбнулся и пояснил:

— Называла меня Геркой. Особенно когда сердилась.

На лице матери появилось удивление. А потом знакомые черты потекли. Улыбка растянулась чуть шире, чем могла быть у обычного человека. Глаза потемнели.

— Упрямый, — прошипела она, и я кивнул:

— Есть немного. За это, кстати, ты меня всегда и хвалила.

Образ рассыпался серым пеплом, а коридор подернулся. Стены дрогнули, словно отражение в потревоженной воде. Знаки Братства начали расплываться, огонь в лампах вытянулся длинными языками, а колокольный звон внезапно оборвался. На несколько мгновений наступила абсолютная тишина, а затем я почувствовал острую, обжигающую боль, разом прошившую грудь и заставившую меня согнуться.

Каменный пол исчез из-под ног, и я упал, потеряв равновесие. Ладони ударились о холодную землю, пальцы сразу погрузились в мокрую траву. Попытался подняться, но руки задрожали и подломились. Перед глазами поплыли тёмные пятна.

Мне не нужно было осматриваться, чтобы понять, куда именно занесло на этот раз. Я уже был здесь.

— Значит, решила показать и это, — хрипло произнёс я.

Ответом стал тихий женский смех, который прозвучал где-то совсем рядом, и я всё-таки заставил себя поднять голову. Надо мной нависла ведьма. Гостья растянула покрытые кровью губы в подобии улыбки.

— Теперь вспомнил? — мягко спросила она.

Я попробовал вдохнуть, но у меня не получалось. Тело снова умирало, передавая мне те ощущения. Кончики пальцев начали холодеть, а голова кружилась. Странное спокойствие, которое приходит в самом конце, когда организм уже понимает, но разум все еще отказывается в это верить.

— Ты проиграл, — сказала ведьма.

Я закрыл глаза и устало прохрипел:

— Ты тоже.

Она присела рядом и провела ладонью по моей щеке:

— А кем умер ты?

Мир снова изменился, и я оказался в комнате с зеркалом, в отражении которого я видел лицо Егора. Поднял руку, и двойник из зазеркалья послушно повторил движение.

— Вот он, — послышался за спиной голос ведьмы. — Егор Вельянов. Молодой травник.

Лицо изменилось, и вместо Егора, в отражении появился я. Старше, со шрамами и усталым лицом человека, который слишком давно делал то, чем нормальные люди предпочитают не заниматься никогда.

— А вот это Герман. И кто из них ты? Чью жизнь ты живёшь?

Зеркало дрогнуло, раздваивая отражения. По одну сторону зазеркалья стоял Егор, по вторую — охотник Герман. Я попятился и зябко поежился. Именно этого я старался не замечать с самого пробуждения в новом мире. Просто принимал происходящее как очередное обстоятельство. Новое тело, жизнь, возможности.

— Боишься? — тихо спросила стоявшая за спиной ведьма, и я покачал головой:

— Нет.

— Лжёшь, — взвизгнула она и серый туман пополз, окутывая комнату. — Ты боишься однажды проснуться и не вспомнить себя. Что Герман исчезнет. Что останется только он.

Услышав ее слова, Егор в зеркале улыбнулся, растянув губы в неестественной, жуткой усмешке. Отражение Германа начало бледнеть.

— И ты забудешь мать, — продолжила ведьма. — Братство, людей, которых когда-то любил.

С каждым словом отражение Германа становилось все более блеклым, пока не превратилось в едва заметный силуэт.

— Хватит!

Стоявшая за спиной ведьма засмеялась.

— Вот оно. Вот чего боится великий охотник.

Я ударил по зеркалу. Кулак прошёл насквозь, а серая поверхность обхватила руку. Холод мгновенно пополз выше. Я попытался отдёрнуть ладонь, но не смог.

— Егор!

Знакомый голос послышался где-то далеко, на краю сознания. И я замер. Обернулся в поисках источника звука.

— Егор! Ты меня слышишь⁈

Зеркало пошло рябью, и на секунду я увидел спальню, серый свет и стоявшую напротив меня фигуру воспитательницы. А рядом стояла травница, сжимавшая что-то в ладони.

Изображение потянулось туманом, и я снова стоял в комнате особняка:

— Егор, — послышался голос призрака. — Даже она знает только его.

— Егор! — снова крикнула Агафья, и я попытался повернуться на голос.

Не получилось. Серые нити уже опутали руки, грудь и почти добрались до шеи.

— Герман умер, — прошептала навья. — Очень давно.

Я почувствовал, как желание сопротивляться постепенно начинает уходить. И устало улыбнулся: морок именно этого и добивался. Убедить меня, что бороться бессмысленно.

Где-то совсем рядом разбилось стекло, и в нос ударил резкие запахи полыни и можжевельника. Серое пространство содрогнулось.

— Егор!

Голос Агафьи стал намного ближе. И я вдруг увидел травницу, словно сквозь толстое мутное стекло. Она на секунду замерла, и на её лице появилось странное выражение. Будто она только сейчас поняла что-то очень важное.

А затем Агафья произнесла:

— Герман.

Серые нити на руках едва заметно дрогнули. Навь замерла, и я увидел в ее глазах тревогу.

— Герман, — повторила девушка уже громче. — Слышишь меня?

Я поднял голову.

— Слышу, — произнес я, и впервые собственный голос прозвучал нормально.

— Смотри на меня.

Агафья стояла всего в нескольких шагах. Теперь я видел её намного яснее. Волосы растрепались, выбившись из тугой косы, в глазах плещется страх. В руке девушка сжимала пустой пузырек.

Навь тоже уставилась на ее, сверля травницу полным ненависти взглядом:

— Замолчи, — прошипела она

Агафья даже не повернула головы.

— Я знаю, кто ты, — продолжила она и шагнула ближе. — Что ты прожил другую жизнь. Что у тебя было другое имя, другой дом, тебя окружали другие люди. И мне всё равно.

Серый туман вокруг начал редеть. Навья вскинула руку, и по комнате прошла волна Силы. Агафью отбросило в сторону. Травница ударилась плечом о кровать, но почти сразу поднялась.

— Агафья! — крикнул я. Она с трудом перевела дыхание и снова посмотрела на меня:

— Ты всё равно один человек, Герман! — мягко произнесла она.

Что-то внутри меня щёлкнуло. Не как в книгах или фильмах, без озарения и ответа на все вопросы. Просто мне вдруг действительно стало всё равно, как именно это называется. Кличут ли меня Егором, или Германом… я был здесь и сейчас. И этого оказалось достаточно.

Губы словно сами собой растянулись в улыбке:

— Принято, — произнес я и сжал кулак. И серые нити, обвивающие руки, лопнули.

Навья отступила, и в ее глазах я заметил страх:

— Нет, — пробормотала она, и я хищно улыбнулся:

— Похоже, разговор у нас не задался.

Активировал силу, которая откликнулась на удивление быстро. А в ладони словно сам по себе возник уже знакомый топор. Я взмахнул им, и лезвие легко рассекло морок. Навья пронзительно закричала, заставив меня поморщиться. А через секунду на пол осыпался только серый пепел. И я снова оказался в уже знакомой комнате.

Окна исчезли, явив закопчённые кирпичные стены. А вместо чистых, застеленных кроватей, стояли только ржавые металлические остовы. Игрушки превратились в обгоревшие куски дерева, а огромная спальня сжалась до размеров обычного подвального помещения.

— Герман!

Она почти бегом пересекла комнату, едва не зацепившись за один из ржавых остовов кроватей, и остановилась, только оказавшись рядом. Обычно собранная коса окончательно растрепалась, несколько прядей прилипли ко лбу, а лицо побледнело так, что тёмные глаза казались непривычно большими.

— Ты как? — торопливо спросила травница.

Я открыл было рот, но ответить она мне не дала. Схватила за плечи, внимательно всматриваясь в лицо, словно пыталась убедиться, что перед ней действительно я, а не очередная иллюзия.

— Всё хорошо, — попытался улыбнуться я, но выходило у меня плохо.

— Ничего не хорошо! — отрезала она, и только теперь я услышал, насколько сильно дрожит её голос. — Ты стоял посреди комнаты и вообще на меня не реагировал. Я тебя звала, Герман. Несколько раз. Потом отвар разбила почти у тебя под ногами, а ты даже не моргнул.

Она провела ладонью по моей щеке, затем зачем-то коснулась лба.

— Голова не кружится? — с тревогой спросила она. — Тошноты нет? Меня нормально видишь?

— Вполне.

Только теперь травница позволила себе немного расслабиться. Плечи опустились, пальцы разжались, но руку с моего предплечья она так и не убрала.

Я посмотрел на неё внимательнее. На щеке виднелась полоса пыли, рукав платья возле плеча был разорван после удара о кровать, а в глазах всё ещё стоял страх.

— Сильно ушиблась? — спросил я, кивнув на плечо.

— Не очень, — произнесла она и поморщилась, видимо, от боли. Замолчала и снова внимательно взглянула на меня.

— Я правда думала, что не смогу тебя вытащить, — едва слышно произнесла она после паузы. Слова прозвучали без упрёка. И именно поэтому мне стало немного не по себе.

Я накрыл её ладонь своей.

— Но ты смогла. Если бы не ты, я бы сдался. И навсегда остался в морочной сети.

Агафья вздохнула. Несколько мгновений смотрела на меня, потом покачала головой.

— Дурак.

— Возможно, — кивнул я.

— И больше никогда так меня не пугай.

Я хотел было пообещать, но вовремя вспомнил, насколько плохо у меня обычно получалось соблюдать подобные обещания. Поэтому просто кивнул. Агафья, кажется, всё поняла и без слов. Взяла меня за руку. По коже от запястья к пальцам тянулись тонкие серые линии.

— Что это? — пролепетала она, глядя на меня.

— Остаточная сила навьи.

— Ты впитал её?

— Совсем немного.

Под ногами что-то хрустнуло, и мы замолчали. По полу прошла змеящаяся трещина, с потолка посыпалась мелкая пыль. Где-то в глубине подземелья прогремел тяжёлый раскат, словно что-то трещало, готовое вот-вот рухнуть. И этот звук привел меня в себя.

Я посмотрел на стены. Кирпичи начинали расходиться.

— Морок держал старую кладку, — произнес я, осматривая детей, которые, казалось, только начали возвращаться из волшебного мира. Один мальчик прижимал к груди обгоревшего деревянного зайца.

— Творец… — выдохнула Агафья.

— Забираем всех и уходим, — скомандовал я, и травница бросилась к детишкам, которые приходили в себя от цепенеющей хватки мертвой, доброй воспитательницы…