Из библиотеки мы вышли уже после полудня. На улице успело заметно потеплеть. Солнце пробивалось сквозь облака и отражалось в стёклах припаркованных вдоль дороги автомобилей.

Я открыл машину и положил папку с копиями старых планов на заднее сиденье и сел за руль. Агафья устроилась рядом, пристегнулась, но дверь закрыла не сразу. Некоторое время смотрела на библиотечное здание.

— Семьдесят лет, — тихо произнесла она. — Она могла жить там десятилетиями. И всё это время никто ничего не замечал…

— Люди умеют не замечать очень многое, — заметил я. — Ну, или закрывать на такие вещи глаза.

— Особенно если это происходит не с ними, — послышалось с заднего сиденья.

Смутень материализовался возле папки, покосился на неё и добавил:

— Никто не обратит внимания на то, что один, да пусть даже несколько детей, начнут видеть страшные сны. Да и пропажа приютских подростков дело обычное. А когда таких становится десять, всем уже проще придумать человеческое объяснение, чем признать, что под городом поселилось что-то голодное.

Я завел двигатель и выехал на дорогу. Некоторое время, в салоне царило молчание.

— То есть, выходит, под приютом поселилась нечисть, которая и поработила одну из воспитательниц? — уточнил я после паузы.

— Да легко, — подтвердил ворон. — Кикимора, скорее всего, больше на святой земле завестись нечему. Мало ли детишек по бумагам есть, а на деле давно уже перешли за грань?

Спорить с этим было бессмысленно. И я продолжил размышления:

— А потом, один из призраков остался и…

— Занимался с духами детишек, — пояснил Смутень. — Ну что ты как маленький? Как будто не слышал про хоры.

Я кивнул. Потому что про это мне доводилось не только слышать, но и бороться с подобным. Хор возникал на месте массовой гибели детей, когда неприкаянные души не могли покинуть этот мир. Иногда такие призраки пели песнь, заманивая зазевавшихся путников.

— Тогда куда делась кикимора? — уточнил я.

— Да поди знай, — отмахнулся ворон. — Может, и никуда. А может, сжила со свету нужную душу да и преставилась.

Я только кивнул, сделав про себя отметку взять то, что может помочь от кикиморы.

— В лавку? — спросила Агафья, и я кивнул:

— Сначала туда. Днем в стоки все одно соваться смысла нет. А вечером заберём всё, что может пригодиться, вернёмся домой, подготовимся и поедем к старому району.

Агафья внимательно посмотрела на меня и кивнула.

— Хорошо, — произнесла она, и я услышал в ее тоне согласие.

* * *

Подъезжая к лавке, я заметил у дверей нескольких человек, которые стояли чуть поодаль от входа, явно чего-то ожидая. И едва я припарковался, и мы вышли из машины, люди уставились на нас. Из чего я сделал вывод, что они ждут открытия.

Я отпер дверь лавки, впуская посетителей, Агафья встала за стойку, позволив мне заняться административными делами. Я проверил журнал, перенёс коробку с воском, а потом ушел в лабораторию, где принялся создавать отвары из составленного травницей списка. Параллельно же, я зажег вторую горелку и открыл дверцы шкафчика, выбирая ингредиенты для боя с кикиморой.

Если версия Смутеня хотя бы наполовину верна, то одной защитой от морока мы не обойдёмся. Кикиморы редко лезли напролом. Они предпочитали путать человека, заставлять ошибаться, уводить в сторону, а если жертва оказывалась достаточно слабой — цеплялись к сознанию и начинали медленно вытягивать из него силы.

В Братстве такие твари считались неприятными, но не самыми опасными. При одном условии: если знаешь, что именно перед тобой.

Я вытащил из шкафа связку сушеного зверобоя, несколько серебристых листьев чернобыльника и маленькую баночку с толченым можжевельником. Поставил всё на стол, после чего достал из нижнего ящика восковые свечи.

— Серьезно готовишься, — послышался за спиной голос травницы. — На войну собрался?

Я обернулся. Агафья стояла в дверях лаборатории, опершись плечом о косяк.Скорее всего, посетители, наконец, разошлись, и у неё появилась свободная минута.

— А что, не похоже?

Она вошла внутрь и взяла со стола веточку зверобоя. Размяла цветочки в пальцах:

— Ты словно собрался окуривать целое кладбище.

Я усмехнулся, забрал у неё траву и положил обратно.

— Пока только подвал. Если там действительно кикимора, это все может нам пригодится.

— А если не кикимора?

Агафья подошла ближе к столу.

— Что делаешь? — с интересом уточнила она. Я взял одну из восковых свечей и начал медленно плавить край над пламенем.

— Простые обереги, — не отрываясь от своего занятия, пояснил я. — Зверобой, чернобыльник, можжевельник. Потом запечатаю серебром. Если рядом окажется болотная или домашняя нечисть, он начнёт нагреваться.

Агафья перестала улыбаться. Несколько секунд девушка смотрела на разложенные ингредиенты, после чего тихо спросила:

— Ты думаешь, мы сегодня найдём детей?

Я пожал плечами и честно признался:

— Очень на это надеюсь.

Она кивнула и закатала рукава. Взглянула на меня и деловито уточнила:

— Чем я могу помочь?

Я указал на вторую ступку.

— Перетри можжевельник. Только не в пыль.

Она кивнула и принялась за работу. Следующие полчаса мы одновременно готовили товар для лавки и средства, которыми собирались защищаться от нечисти. На одной горелке тихо булькал обычный отвар от кашля, на другой нагревалась серебряная взвесь. В большой кастрюле настаивалась новая партия укрепляющего сбора, а рядом лежали амулеты, от которых зависело, вернёмся ли мы вечером домой.

Контраст получался забавный, хотя смеяться почему-то не хотелось.

Из торгового зала донёсся звон колокольчика, и Агафья сразу подняла голову.

— Я пойду, — произнесла она, и я кивнул:

— Хорошо.

Травница скрылась за дверью, я же продолжил работу. Приготовил слабый очищающий состав, способный хотя бы частично снять чужое влияние. Немного подумав, добавил несколько пузырьков крепкого укрепляющего отвара. Если мы действительно найдём детей, неизвестно в каком состоянии они окажутся.

Последний покупатель ушёл без четверти шесть, прихватив с собой банку мази от суставов и пакет укрепляющего сбора. Агафья подошла к двери и перевернула табличку. Мы быстро привели лавку в порядок. Я убрал деньги в кассу, проверил лабораторию и переложил подготовленные средства в две сумки.

Агафья тем временем убрала в свою сумку перевязочные материалы, воду, несколько чистых полотенец, ранозаживляющие отвары, ещё что-то, чего я рассмотреть не успел. Взглянула на меня:

— Едем?

Я кивнул и мы вышли из лавки.

На улице уже один за другим зажигались фонари, возле остановок было уже куда меньше людей. Я поставил сумки в багажник и сел за руль. Агафья устроилась рядом. Я завел двигатель, и авто выехало на дорогу.

Некоторое время ехали молча, потом Агафья спросила:

— Воспитательница могла попасть под влияние кикиморы?

— Вполне, — согласился я. — Нечисть может легко взять под контроль слабых духом и верой.

— Но зачем?

Я пожал плечами и повернул на набережную:

— Кикиморы часто используют людей в своих целях. Может быть, поджог был единственным способом ее добиться. Цели, в смысле. А дальше, лишившись смысла существования, она решила создать собственный приют.

Девушка молча кивнула и взглянула в окно, за которым потянулся канал. Вода казалась почти чёрной.

— Меня другое беспокоит, — сказал я. — Если сущность действительно питалась там столько лет, почему именно сейчас начала активнее забирать детей?

Агафья посмотрела на меня.

— Стала голодной? — предположила девушка.

— Или проснулась, — добавил Смутень. — А может быть, кто-то её разбудил.

Я поморщился. Этот вариант нравился мне ещё меньше.

До старого района добрались без приключений.

Я припарковался в паре кварталов, и некоторое время молча сидел за рулем, глядя в окно. Смутень мигом исчез с заднего сиденья, и мы принялись ждать.

Через пару минут его у меня в голове прозвучал его голос:

«Дорога чиста».

Я кивнул и вышел из салона. И ворон тут же появился на крыше крайнего гаража.

Мы обошли постройку, и почти у самой стены, я заметил старый, заросший травой металлический люк.

Присел, провёл рукой по металлу, ощутив под пальцами холод.

— Оно? — уточнила Агафья, и я кивнул:

— Похоже.

Поднялся на ноги, достал из кармана амулет, чувствуя, как нагревается серебряная пластина. И довольно кивнул.

Вдвоем, мы расчистили края люка и попытались было его поднять, но крышка упрямо отказывалась поддаваться. Сначала я вообще решил, что её заварили, но потом ржавчина хрустнула, и металл с тяжёлым скрежетом приподнялся.

Из темного провала потянуло сыростью. Вниз, в темноту, уводила ржавая лестница.

Я посмотрел на Агафью.

— Последний шанс остаться наверху, — напомнил я, но она демонстративно затянула ремень сумки.

Намек я понял и принялся быстро спускаться, пока подошвы ботинок не коснулись чего-то твердого. Вынул из кармана фонарь и включил его.

Луч света вырвал из темноты старую кирпичную кладку и ряды труб, которые были проложены вдоль стен.

— Подвал приюта, — послышался за спиной голос травницы. Я обернулся. Вместо ответа, девушка показала на стену, где под слоем грязи проступал фрагмент старой росписи. Солнце, тучи, а внизу что-то похожее на детскую фигуру.

Я ничего не ответил, и мы медленно двинулись дальше. Смутень летел впереди и периодически исчезал за поворотами.

Первые несколько метров ничего не происходило, а затем я вдруг ощутил холод.

Амулет под рубашкой начал нагреваться.

— Они близко, — сказал я, и Агафья кивнула.

Вскоре коридор раздвоился. Левый отвод был завален, а правый заворачивался почти под прямым углом.

Я шагнул в открытый коридор, и через несколько десятков метров появились провалы. Здесь были старые кладовые. Теперь же большинство дверей отсутствовало, открывая пустые помещения с стоявшими вдоль стен ржавыми металлическими полками.

Летевший чуть впереди Смутень вдруг замер, а затем кивнул в сторону одной из закрытых дверей. Я поднял руку, и мы остановились.

Сначала ничего не услышал, а затем послышался едва заметный шум, в котором я распознал слабый человеческий кашель.

Агафья резко посмотрела на меня, и я ударил ногой дверь. Та открылась без особых проблем. И я замер на входе. Свет фонаря выхватил старые стены из красного, потрескавшегося кирпича, несколько сгнивших кроватей. И детей. Никто не попытался убежать. Они вообще почти не отреагировали на наше появление. Просто рассредоточились по комнате, глядя в одну, только им видимую точку. Даже яркий свет фонаря не заставил их зажмуриться или отвернуться.

Одежда на них когда-то была вполне обычной: куртки, тёплые кофты, штаны, у одной девочки ещё сохранился повязанный вокруг шеи платок. Теперь всё это превратилось в грязные, покрытые засохшей грязью тряпки. Волосы детишек спутались, местами слиплись, будто дети уже давно не умывались и не расчёсывались. Покрытые грязью лица были бледны, губы потрескались. Под глазами залегли такие тёмные круги, что на бледной коже они казались почти синяками.

Я видел истощённых людей и раньше. После долгих осад, болезней, работы нечисти, которая месяцами вытягивала из жертвы силы. И потому сразу понял: этих детей почти не кормили. А может, дело было вовсе не в еде.

Агафья шагнула в комнату.

— Осторожно, — попытался было предупредить ее я, но она не ответила.

Самый младший мальчик сидел босиком, подтянув колени к груди. На одной ноге виднелась длинная царапина, уже подсохшая по краям. Рядом с ним устроилась девочка лет восьми. Она держала мальчика за руку, но делала это скорее по привычке, чем пытаясь успокоить.

Никто из них не плакал, и это испугало меня сильнее всего. Словно успели пережить страх и оказались где-то по другую его сторону. В глазах не было даже надежды, только усталость и спокойная, совершенно не детская обречённость. Так смотрят люди, которые давно поняли, что никто за ними не придёт.

— Творец… — едва слышно произнесла Агафья.

Старшая из девочек медленно подняла голову, взглянула сначала на травницу, потом на меня. И снова опустила взгляд.

— Ребята, — тихо позвала травница. — Вы меня слышите?

Ответа не последовало.

— Они под действием морока, — догадался я. — Поэтому дверь и не заперта.

Смутень опустился на спинку кровати.

— Причем очень сильный, — подтвердил он.

Агафья присела перед ними.

— Всё хорошо, — забормотала девушка, вынимая из сумки укрепляющий отвар. — Мы пришли за вами. Все уже позади.

Младший мальчик, наконец, шевельнулся.

Очень медленно повернул голову.

— Нельзя, — прошептал он.

Голос оказался таким слабым, что я едва расслышал.

— Что нельзя? — не поняла Агафья.

— Уходить.Няня рассердится.

Девушка замерла. А я почувствовал, как под рубашкой сильнее нагрелся амулет. Видимо, нечисть почувствовала, что кто-то вторгся на их территорию. И решила отреагировать на визитеров.

— Какая няня? — спросил я.

— Холодная, — ответила одна из девочек.

Она произнесла это совершенно буднично. Так, словно речь шла о воспитательнице, которая вечером проверяет, легли ли дети спать.

— Она сказала, что теперь мы живём здесь, — продолжила девочка. — И ждать нам больше никого не надо. Что нас никто не любит и никому мы не нужны.

У меня неприятно сжались кулаки.

— Давно вы здесь?

Девочка пожала худенькими плечами.

— Не знаю.

— День? Неделю?

Она снова пожала плечами.

В этом месте время для них уже перестало что-либо значить.

— Нужны, — решительно заявила Агафья. — Очень нужны.

Девочка посмотрела на неё с искренним удивлением. И вот тогда я окончательно понял, насколько глубоко они находились под мороком.

Тварь не просто запугала их. Она сломала самое важное: уверенность и надежду в то, что помощь вообще может прийти.

— Приводи их в чувство, — произнес я и снял с плеча сумку и поставил возле двери. — А я прослежу, чтобы няня нам не помешала…