За время нашей работы лаборатория наполнилась ароматами трав и мёда. Это был давно забытый мной приятный уют, который начинаешь ценить, когда перестаёшь бояться, что кто-то следит за тобой каждую секунду.

— Хороший день, — сказала Агафья, когда мы закончили и убрали рабочее место. — И провели его с пользой.

— Согласен, — кивнул я. — Только завтра нам предстоит кое-что посложнее.

Девушка нахмурилась:

— Сразу выходим на активные поиски? — уточнила она, и я кивнул:

— Пора уже со всем этим разобраться. С учётом того, что сказала ведьма, нам желательно быстрее искать источник творящейся в городе гадости.

— Мы справимся, — Агафья коснулась моего плеча. — У нас теперь есть лица, которых никто не запомнит. Кстати, сколько времени прошло? Ты начинаешь сбрасывать личину.

Я взглянул на висевшие на стене часы и произнес:

— Семь часов сорок минут.

Девушка уже полностью приняла облик Агафьи и удивлённо смотрела на меня. — А ты принял зелье раньше меня и у тебя ещё держится!

— Может быть, потому, что я уже несколько раз принимал его раньше. — предположил я. — Но это скорее погрешность, на которую не нужно полагаться. Так что базовым временем, на которое точно можем рассчитывать, будем считать семь часов ровно.

Агафья кивнула и предложила:

— Тогда, если нам предстоит такой ответственный день, давай пойдём ужинать и пораньше отправимся спать.

Я не стал спорить. Выключил свет, и мы вышли из лаборатории.

* * *

Завтрашним утром мы выехали сразу после завтрака.

Старый автомобиль завёлся только со второй попытки. Под капотом что-то стукнуло, машина вздрогнула всем кузовом и, наконец, ожила. Сидевшая рядом Агафья посмотрела на меня.

— Мы доедем? — уточнила она, и я с улыбкой кивнул:

— Конечно.

Зелье сработало ровно. Волосы стали светлее и короче, нос изменил форму, а возле глаз появились небольшие морщинки. Даже цвет кожи стал немного бледнее. Простое серое платье, тёмный жакет и дешёвая сумка окончательно завершали образ женщины, которую легко принять за помощницу небогатого приказчика.

От Агафьи Дмитриевны не осталось почти ничего. Только взгляд, который зелье изменить не могло.

— Мне кажется, она может доехать только до свалки, — с сомнением покачала головой травница.

Я посмотрел в зеркало заднего вида, в котором отражался Пётр Семёнович Соколов — мужчина лет сорока с начинающейся сединой на висках, тяжёлыми веками и совершенно неприметным лицом. Даже мне новый облик уже казался привычным.

— Повтори легенду, — произнес я, и Агафья вздохнула.

— Ты Пётр Семёнович Соколов. Приказчик купца из Псковской губернии, который хочет открыть в столице небольшое дело, связанное с лекарственными товарами. Я Мария Ивановна. Вдова дальнего родственника. Разбираюсь в травах, помогаю с закупками и благотворительными поставками.

— Зачем едем в приют?

— Хотим выяснить, какие лекарства нужны детям, и предложить несколько бесплатных партий после открытия лавки.

Я кивнул.

— Неплохо.

— Удивительно. Вы выдумали биографии скучнее собственных, — послышалось с заднего сиденья сонное карканье.

— В этом весь смысл, — произнес я.

Ответа не последовало. И я, усмехнувшись, выехал на дорогу.

Приют Святой Елены находился в старом рабочем районе неподалёку от кладбища. Чем ближе мы подъезжали к нужному нам зданию, тем теснее становились улицы. Добротные каменные дома центральных кварталов постепенно сменились простыми двух- и трёхэтажными зданиями, небольшими мастерскими, лавками и длинными кирпичными заборами.

Утро на этой окраине столицы уже давно началось. У булочной разгружали корзины с хлебом, дворник лениво сгребал мусор к краю дороги. Возле молочной лавки стояли и о чём-то оживлённо спорили две женщины.

Приют показался впереди спустя несколько минут.

Это было невысокое двухэтажное здание из светлого кирпича, с высокой крышей и большими окнами стояло чуть в стороне от основной улицы, за кирпичным забором, который когда-то наверняка был красным, а теперь выцвел до грязно-бурого цвета. Над массивными металлическими воротами висела потемневшая от времени табличка с надписью: «Приют Святой Елены». Ниже кто-то недавно прибил маленькую дощечку с часами посещений.

Рядом с приютом, почти вплотную примыкая к его территории, возвышался собор Святой Елены. Светлый камень стен потемнел от времени и городской копоти, но массивный купол с позолоченным крестом был виден едва ли не с соседних кварталов.

К собору вела широкая каменная лестница, по краям которой стояли чугунные фонари. Один из них заметно покосился, но в остальном храм выглядел добротно. Перед входом уже стояли несколько прихожан: пожилая женщина медленно поднималась по ступеням, придерживая одной рукой платок, мужчина в рабочей куртке остановился перед дверями и коротко осенил себя знаком Творца.

Само соседство выглядело логично. Все приюты были под попечением Синода, а значит, располагались на территории какого-нибудь храма, а его настоятель если не управлял заведением напрямую, то, по крайней мере присматривал за ним. Удобно это было и с бытовой точки зрения: богадельня, школа, храм и приют часто существовали рядом.

Но для нашего дела эта близость была ещё интереснее.

Даже отсюда я чувствовал слабое давление освящённого места. Не настоящее препятствие, каким становились старинные монастыри или синодские хранилища, но фон был ощутимый. По ограде собора тянулось защитное плетение, над воротами висел освящённый знак, а на каменных столбах сохранились вырезанные символы, которые должны были отгонять мелкую нечисть.

Я притормозил напротив здания, возле невысокого каменного бордюра. Заглушил двигатель, и некоторое время сидел в авто, рассматривая приют. Часть рам была недавно окрашена, другие уже облупились. У крыльца росли две старые липы, а вдоль стены тянулась аккуратная клумба, на которой уже начинали распускаться первые цветы.

— Уютно, — тихо заметила Агафья и добавила. — Странное место для охоты. Если дети действительно пропадают из приюта, нечисти приходится действовать почти под стенами собора.

— Или защита здесь слабее, чем выглядит, — пробормотал я.

— Видишь? — спросил я и указал туда, где торчали верхушки кладбищенских деревьев.

Агафья повернула голову в сторону, куда я указывал.

— Очень уютное соседство, — послышалось с заднего сиденья недовольное карканье Смутеня. — Я посмотрю вокруг. В сам приют пока не полезу. Если там есть синодская защита, не хочу лишний раз её трогать.

— Спасибо, — произнес я и вышел из машины.

Возле приюта было удивительно тихо. Основной городской шум оставался где-то за кварталом. Здесь слышались в основном детские голоса из-за забора да негромкий скрип качелей.

Агафья тоже выбралась наружу и поправила жакет.

— Как я выгляжу? — уточнила она. Я осмотрел ее и довольно кивнул:

— Превосходно. Идем.

Мы направились к воротам. По другую сторону забора раздался смех. Потом в кирпич ограды послышался глухой удар, кто-то громко возмутился, и сразу несколько голосов начали спорить.

Агафья невольно замедлила шаг.

Через щель в воротах было видно часть двора, на которой несколько мальчишек лет восьми-десяти гоняли старый мяч. В стороне две девочки сидели на скамейке и что-то мастерили из бумаги. Возле стены женщина в сером платье развешивала бельё. И никаких следов нечисти. Даже воздух казался чистым.

Я остановился у ворот, нажал на кнопку звонка. Где-то внутри раздалась веселая трель. А через мгновение, в маленьком окошке возле ворот появилось лицо пожилого мужчины.

Он внимательно осмотрел сначала меня, потом Агафью и строго произнес:

— Вам кого?

— Доброе утро, — вежливо произнёс я. — Меня зовут Пётр Семёнович Соколов. Я прибыл к вам по деловому вопросу. И мы хотели бы обсудить его с матерью-настоятельницей.

— Какому? — мигом сменил гнев на милость страж.

Я достал из портфеля сложенный лист с заранее подготовленной бумагой. Никакой серьёзной юридической силы бумага не имела, но выглядела вполне официально.

— Представляем торговый дом, который собирается открыть в городе новую травяную лавку. Хотим наладить благотворительные поставки для приютов.

Мужчина посмотрел на бумагу, и выражение его лица немного смягчилось.

— Одну минуту, — произнес он и исчез в будке. А через мгновение послышался лязг отпираемого засова.

Маленькая калитка рядом с воротами открылась, и мужчина выглянул наружу.

— Проходите, — произнес он и посторонился, пропуская нас.

— Спасибо, — ответил я, и мы вошли на территорию.

Вблизи двор выглядел ещё ухоженнее, чем с улицы. Песчаная дорожка вела к главному крыльцу. Слева располагалась небольшая площадка, справа виднелась деревянная беседка. Возле хозяйственной пристройки сохли на солнце простыни.

И едва мы вошли, дети сразу прекратили игру и с интересом уставились на нас. Мяч перестал прыгать, укатившись в угол двора. Видимо, гости были в этом заведении редкостью.

Я медленно шел за охранником, украдкой осматриваясь по сторонам. Но не увидел никаких потемневших углов, странных следов или мест, от которых тянуло бы знакомым холодом нечисти. Именно это и настораживало. Потому что если здесь действительно несколько раз появлялось нечто, способное увести ребёнка, действовало оно слишком аккуратно.

Я поднял взгляд на окна второго этажа. Большинство створок были открыты. На одном из подоконников стоял горшок с цветами. Возле крайнего окна штора колыхнулась, и на мгновение мне показалось, что за стеклом кто-то стоит.

Сбавил шаг, всматриваясь в окно. Но там было пусто. Скорее всего, это просто ветер играл уголком занавески.

— Что? — тихо спросила Агафья, заметив, как я замедлил шаг.

— Ничего, — ответил я.

Мы подошли к крыльцу. Деревянные ступени были недавно выкрашены, а возле двери висела небольшая освящённая икона, под которой прямо на косяке был нанесён защитный знак.

Я едва заметно нахмурился, рассматривая его.

Плетение оказалось старым. Линии почти стёрлись, часть символов потемнела, а один из узлов вообще был повреждён трещиной в дереве. Такая защита могла остановить мелкого духа или отпугнуть слабую нечисть. Но против чего-то серьёзнее толку от этой защиты было немного.

Агафья тоже заметила знак и покосилась на меня. Но я едва заметно качнул головой.

Охранник распахнул дверь.

— Проходите, — произнес он.

Мы оказались в просторном холле с высоким потолком. На стенах висели детские рисунки, в углу стояла большая доска с расписанием занятий. Направо и налево уводили коридоры, скорее всего, с учебными классами.

Охранник свернул в правое крыло, и навстречу нам вышло несколько детей старшего возраста, в белых рясах с повязками дежурных. Заметив нас, они остановились и с любопытством уставились на нас.

— Доброе утро, — улыбнулась им Агафья.

— Доброе, — ответила девочка лет пятнадцати, которая сбавила шаг, но остальные тут же потянули её дальше.

Нужная нам дверь располагалась почти в самом конце коридора.

— Подождите здесь, — попросил охранник. — Я предупрежу матушку.

Он постучал в створку и, дождавшись приглушенного «войдите», открыл дверь и скрылся в кабинете.

У стены стояла длинная скамья, над которой висело несколько детских рисунков.

Я уже собирался сесть, когда взгляд зацепился за один из них. На листе серым карандашом был изображён забор, за которым стояли три длинные, непропорционально худые человеческие фигуры с серыми овалами вместо лиц.

Дверь кабинета открылась, и в коридор выглянул охранник:

— Матушка Варвара вас примет, — произнес он.

— Благодарю, — ответил я, и мы вошли в кабинет.

Помещение оказалось маленьким и очень простым. Большой письменный стол, пара стульев, шкаф с папками и книгами. На стене висел образ Творца, а рядом несколько фотографий воспитанников разных лет.

У окна стояла высокая, худощавая женщина лет сорока пяти, с собранными в строгий узел волосами. Но едва мы вошли, она обернулась и взглянула на нас. И я заметил, что под глазами матери-настоятельницы залегли тени, а возле губ появились глубокие складки.

— Пётр Семёнович Соколов? — уточнила она.

Я слегка поклонился.

— Именно так. А это моя помощница Мария Ивановна.

Агафья тоже вежливо склонила голову в знак приветствия.

— Матушка Варвара, — представилась женщина и указала на свободные кресла. — Прошу, садитесь.

Мы расположились напротив стола.

— Мне сказали, вы хотите поставлять приюту снадобья? — уточнила женщина, усаживаясь в свое кресло.

Я открыл портфель и достал небольшой список.

— Наш наниматель собирается открыть в столице травную лавку, — произнес я, положив бумагу перед матерью-настоятельницей. — Мы хотим заранее понять, какие средства чаще всего нужны благотворительным учреждениям. Простудные сборы, лекарства от жара, раневые мази…

— Простудные нужны всегда, — призналась она. — Особенно зимой. Дети часто болеют. Кашель, слабость после болезней.

Агафья кивнула и достала блокнот.

— А успокаивающие сборы? — уточнила она.

Матушка Варвара задумалась.

— Иногда. Только слабые. Мы стараемся без необходимости детям ничего подобного не давать. Хотя…

Она ненадолго задумалась, а затем добавила:

— А сонное у вас есть?

— Конечно, — кивнул я. — Только зачем вам? Дети и так обычно спят как убитые…

Матушка Варвара посмотрела в окно, словно раздумывая, говорить ли:

— Дети последнее время спят плохо, — ответила она после паузы. — Просыпаются среди ночи, плачут.

Агафья медленно опустила карандаш.

— Кошмары? — уточнила она.

Матушка Варвара не ответила сразу. Посмотрела на лежащий перед ней список, потом зачем-то поправила его, хотя лист и без того лежал ровно.

— Поначалу мы так и думали, — наконец сказала она. — Дети есть дети. Мало ли что может присниться. Тем более после всех этих разговоров о пропавших. Один ночью расплачется, другой услышит, утром уже половина спальни уверена, что видела одно и то же.

— Бывает, — согласилась Агафья. — Особенно если дети впечатлительные.

Настоятельница благодарно кивнула. Похоже, именно такого простого объяснения ей самой хотелось больше всего. За окном кто-то звонко рассмеялся. Следом послышался удар мяча о стену и возмущённый женский голос:

— Потише там!

Варвара невольно повернулась на звук.

— Поэтому я и спросила про сонное, — продолжила она. — Может, хоть несколько ночей нормально отдохнут. У нас сейчас младшая спальня после отбоя ещё часа два шепчется.

— Боятся? — спросила Агафья, и мать-настоятельница кивнула:

Я взял со стола список лекарств и неторопливо сложил его пополам.

— Если дело только в испуге, сильное сонное я бы детям не советовал. Причину оно не уберёт. Ребёнок просто будет спать крепче.

— Разве это плохо?

Я пожал плечами:

— Смотря отчего просыпаются. Они что-нибудь рассказывают?

— Пётр Семёнович, дети порой такое придумывают… — начала было Варвара.

Я улыбнулся.

— В моём детстве один знакомый был совершенно уверен, что под его кроватью кто-то живёт. Полгода заставлял мать оставлять на ночь лампу.

— Здесь примерно так же.

— Значит, кто-то тоже живёт под кроватью? — уточнил я, и на этот раз мать-настоятельница слабо улыбнулась.

— Нет. Они говорят, что слышат шёпот.

— Ночью? — спросила она.

Улыбка исчезла с лица настоятельницы.

— Один говорит, из коридора, — ответила она и провела ладонью по краю стола. — Другой — будто с улицы. Девочка из младшей группы уверяла, что кто-то шептал прямо под окном.

— Что именно говорят? — спросил я, и женщина пожала плечами:

— Не знаю.

— Не разбирают слов?

— Иногда разбирают. Слышат свои имена.

В кабинете повисла короткая тишина. Я невольно вспомнил рисунок над скамьёй с тремя серыми фигурами за оградой.

— А возле ворот никого постороннего не замечали? — уточнил я.

Настоятельница резко подняла на меня взгляд.

— Почему вы спросили?

— Самое простое объяснение, — пожал плечами я. — Кто-нибудь ошивается рядом и пугает детей.

Варвара покачала головой:

— Сторож никого не заметил.

— А дети?

— Некоторые говорят, что видели. Они называют их серыми людьми.

Агафья слегка выпрямилась в кресле. Я же сохранил безразличное выражение лица. Перед глазами снова возник рисунок. Теперь я уже почти не сомневался, что нарисовал его кто-то из этих детей.